От понимания случившегося невольно сжимаю кулаки."
"Ей подсыпали какое-то из тех «средств», которыми вырубают глупеньких девчонок, прежде чем отвезти на хату и отыметь там всей толпой. А потом, когда такая девчонка приходит в себя с порванной промежностью и окровавленной жопой, она ни хрена не может вспомнить. Не удивительно, что ее под руки выволокли из клуба — она же была почти в отключке. События до и после превратились для нее в мешанину, происхождение которой ничем не отличалось от алкогольного бреда.
Завольский, Угорич и Наратов.
Святая, блять, троица моральных уродов.
— Мне было плохо несколько дней. — Валерия болезненно кривится. — А когда приехал Сергей, он рассказал, что я просто увидела его с какой-то пьяной дурой и все не так поняла. Он даже видео снял, на котором эта девчонка извинялась за то, что была пьяной и никого не узнавала.
— А твой отец? — Сомневаюсь, что Громов повелся бы на эту херню. Одно дело — обвести вокруг пальца влюбленную малолетнюю дуру, и совсем другое — прожженного мужика.
Валерия отводит взгляд.
Она, блять, отводит взгляд.
Ёб. Твою. Мать.
— Ты ничего им не сказала.
— Я не была уверена, что… Все было как в тумане. Я вообще не понимала, чему верить, а чему — нет! Отец просто запретил бы Сергею даже приближаться ко мне! — Даже сейчас, после всего случившегося, в ее взгляде паника и страх.
— И был бы прав! — рявкаю я, с трудом сдерживаясь, чтобы не использовать еще парочку отборных матов, которые она точно заслужила.
Она сжимается, как маленькая улитка без раковины, втягивается сама в себя.
Наратов так промыл ей мозги, что в конечном итоге Валерия выбрала «добровольное неведение», вместо правды. Потому что правда означала бы конец их отношений. Грязная неприятная правда ставила крест на всех ее воздушных мечтах о чае с имбирем, елочных украшениях и доме, где будет пахнут сырниками с миндалем.
Но со мной у нее эта херня не пройдет. Я выкорчую из нее все это влюбленное говно, выжму до капли розовые мечты, даже если ради этого придется убить ее душу.
Лучше самому быть бессердечной тварью, чем однажды еще раз станцевать на тех же граблях. Когда-нибудь, она скажет мне «спасибо».
— Если узнаю, что ты продолжаешь за ним следить — получишь сто баксов и билет на все четыре стороны. Поняла? Я не шучу, Валерия. У меня ничего не ёкнет, потому что я с детства не испытываю жалости к идиотам.
— Это… шантаж? — От удивления она чуть не икает.
— Это чистой воды угроза, Валерия. «Чтоб добрым быть, я должен быть жесток».
