Потому что не может соврать даже ради спасения жизни пациента.
— Не надо, доктор, серьезно, — уже спокойно и совершенно безразлично говорю я. — Ну ей-богу, на хуй нужен этот цирк? Отъебитесь от меня, я принял решение, давно. Направьте свои лучи ебучего добра на нормальных людей, которые еще могут встать на ноги, могут вести нормальную полноценную жизнь и осчастливить этот гребаный дерьмовый мир чем-то хорошим. Я на это не способен.
На какое-то время между наим повисает гнетущая тишина, которую Павлов нарушает, вскидывая руки в сдающемся жесте.
За все время, что я его знаю, этот мужик ни разу, даже намеком, не давал повод думать, что может добровольно сложить лапки. Но вот, наконец, я допек и его. Могу по праву собой гордится, потому что медаль «Разочарование года» теперь моя по праву."
"Он ничего не говорит на прощанье, просто отворачивается и идет до двери почти бодрым шагом, но в нашем разговоре не хватает еще одной, последней точки.
Подозреваю, что он собирается воспользоваться этой лазейкой еще раз. И еще, и еще, либо пока не убедит меня сдаться ему на милость, либо пока необходимость в этом не отпадет по естественной причине.
— Я очень уважаю вас, Павлов, и вашу клинику. — Мои слова заставляют его остановиться. — Но не надо думать, что я добрый мягкий мишка. Потревожите ее еще раз — клянусь, что камня на камне не оставлю от вашего дворца врачевания.
Разнесу до основания. Собственными руками. Найду самую огромную кувалду и буду махать ей, пока не сдохну, но у вас тоже ничего не останется. Подумайте об этом, прежде чем беспокоить мою Валерию.
Я уже смирился с тем, что она «моя», пусть только у меня на языке.
Но хоть где-то.
— Дим, — Павлов слегка поворачивает голову, — я не собираюсь беспокоить Валерию. Но не из-за тебя, а потому что она мне тоже… почти как дочь. Она заслуживает большего, чем положить свою жизнь на борьбу с ветряными мельницами.
Она заслуживает кого-то гораздо лучшего, чем, блять, ты.
Когда дверь за ним закрывается, я с огромным облегчением падаю в кресло и растекаюсь по спинке, прилагая усилия, чтобы хоть немного раскрыть грудную клетку, судорожно стянутую болью словно жгутом.
Вдох-выдох.
Так много, как смогу, потому что это тщедушное тело нужно продолжать накачивать жизнью.
