Если бумеранг кармы действительно существует, то выглядит он именно так.
В тот день, когда Алина пришла ко мне, чтобы сказать, что ждет моего ребенка, она застукала меня в койке с Мариной. Ребенка не случилось. И надежд однажды снова сделать нового — тоже. И вот теперь тёлка, с которой я тогда дотрахался до самой большой трагедии в моей жизни — залетела.
— Забудь, ясно?! — Марина с крика и соплей переходит на угрожающий полушепот. — Этого разговора не было, меня здесь не было. Никогда. Ты просто одно большое прошлое, Шутов, ты не имеешь никакого отношения к тому, как я живу теперь.
— Ну и когда же ты слезла с таблеток? — Глупый вопрос, но Марина сама всегда говорила, что сидеть на противозачаточных и трахаться в резинках — все равно что ставит на ручник машину без колес. А я так давно никого не имел и так смирился в с мыслью, что к полуживому трупу ЗПП не страшны, что в нашу с ней прошлую встречу вообще забыл про презерватив. — Блять, ты сказала, что на таблетках, Марин. Что за хуйня?
Вот сейчас я четко это вспомнил.
«Все в порядке, Шутов, во мне нет ни единой живой яйцеклетки».
— Это не должен был быть ты! — орет Марина. — Кто угодно, блять, но только не ты!
— Срок?
— Нет! — Она начинает затравленно осматриваться по сторонам.
— По хуй. — Мой мозг под непрекращающимися атаками боли работает намного медленнее, чем обычно, но чтобы примерно прикинуть цифру, достаточно просто вспомнить дату, когда я встречался с Авдеевым и отсчитать от нее пару дней. — Девять недель, Марин.
— Я не сделаю аборт.
Прежде чем я успеваю понять, куда именно направлен ее взгляд, она смахивает с тумбы дурацкую уродливую вазу, а когда та разлетается на осколки, хватает один голыми ладонями и направляет куда-то в область моего носа. Кровь сочится у нее между пальцев, но я уверен, что Марина этого даже не чувствует.
— Ты хочешь подсунуть ребенка Авдееву, — хмыкаю, оставаясь почти равнодушным к ее перформансу.
— Здравствуй, Шерлок, — ёрничает она.
— А что, иначе этот фрукт никак не дается в руки? Марин, ну ты же взрослая девочка, что за детский сад?
Она снова как будто готовится обрушить на меня праведный гнев (ну или поделиться болью), но в который раз раздумывает и вдруг с тихим, ни на что не намекающим стоном, бросается вперед.
Осколок проскальзывает у самого моего носа, чиркает по щеке, вспарывая кожу со странным и даже почти приятным звуком. Я давным-давно стал деревянным и неуклюжим, но в эту секунду тело вспомнило, что в нем еще теплится жизнь.
