Сопки Маньчжурии

Если в самом начале нашей беседы его называли бездарью и неумехой, то теперь Михаил прямо обвинил его в предательстве. А быть может, тут имело место некритически слепое следование советам людей, входящих в ближний круг его общения. Высшая аристократия, министры, банкиры-финансисты, зерновые гешефтмахеры и прочие видные скотопромышленники – всем этим людям хотелось бы, чтобы голос из Зимнего Дворца звучал потише, причем с жалобными умоляющими нотками, а они бы могли орать о государственных делах во все воронье горло, и ничего бы им за это не было.

То есть впрямую господин Куропаткин империю не предавал – слишком уж он для этого недалек, – но, исходя из подаваемых ему на интеллектуальную бедность советов, затягивал войну, не понимая, что это играет на руку только японцам.

– Хватит мучить старика, Михаил Александрович, – решительно произнес я вслух, – дурак – он и есть дурак, причем дурак, полностью находящийся под влиянием своего окружения.

Никакой измены он не совершал, расписок о сотрудничестве иностранным агентам не давал, а просто был некритически доверчив к советам разных классово близких личностей.

– Вы имеете в виду господина Витте? – немного успокоившись, спросил Михаил.

– И его тоже, он просто самый заметный из всей этой своры, – ответил я, – но этими людьми мы договорились заняться позже; сейчас в первую очередь требуется выбить дух из японской маньчжурской армии маршала Оямы.

– Какие приятные слова, – раздался с порога скрипучий шамкающий голос, – но не слишком ли это смело, молодой человек – обещать то, чего вы не сможете сделать?!

Ба, какие люди, да без охраны! Генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич сияет для меня так же ярко, как бриллиант в груде битого стекла. Но это была его первая реакция на мои слова; причем начало фразы он, наверное, слышал еще из приемной, где вместо погруженного в стасис куропаткинского адъютанта сейчас дежурят Змей, Гретхен де Мезьер и Агния (наложенное на них заклинание заставляет воспринимать их как обычных офицеров из свиты Его императорского высочества).

Но тут, внутри – никаких маскирующих заклинаний, поэтому, едва договорив, Линевич застывает как вкопанный.