Имени бывшего командующего Куропаткина тут теперь иначе как с употреблением мата и не упоминают. Под его командованием кровь русских солдат и офицеров лилась как вода, а толку с этого не было никакого. Тюренчен, Вафангоу, и Ляолян показали, до какой беды может довести армию отчаянных храбрецов командующий ею баран.
И вот все кончилось; вражеская армия частично разгромлена, частично пленена. Особенно жесток был последний бой, когда первый Сибирский, сводно-стрелковый и шестнадцатый Армейский корпуса в чистом поле стеной встали на пути у японцев, рвущихся из захлопывающейся ловушки.
Русские батареи осыпали японские штурмовые колонны градом шрапнелей, стрекотали первые пулеметы, по местной дикости установленные на пушечные лафеты, русские чудо-богатыри раз от раза поднимались во встречные контратаки и, превосходя японцев по всем кондициям, обращали тех в прах. Все кончилось после того как во встречном бою с первым сибирским корпусом японская гвардейская дивизия – краса и гордость императора Муцухито – полегла вся, до единого человека.
Японцы просто сломались: им стало ясно, что если уж гвардейцы не смогли ничего сделать, то и для остальных эта Маньчжурская земля, присыпанная тоненьким слоем снега, станет смертным ложем.
Едва я вошел, Михаил посмотрел на меня взглядом трезвым и печальным (и ему тоже энергооболочка запрещает пить) и сказал во всеуслышание:
– А вот, господа, и Артанский князь Серегин. Чует мое сердце, что он пришел не просто так, а с какими-то чрезвычайно важными новостями…
Наступила тишина, с эпитетом «гробовая».
Генералы обернулись в мою сторону; на их лицах читалось напряженное внимание – будто в прусской гимназии, когда староста класса подает команду «идет господин учитель!», и все ученики, от отличников до двоечников, мигом замолкают и вытягиваются во фрунт. Нехорошо это. Такие чувства я обязан внушать не своим, а чужим генералам. Ни Багратион, ни Нахимов, ни Михаил Скопин-Шуйский, ни даже Велизарий (на что уж древний человек) в моем присутствии не цепенеют и не лишаются дара речи.
Неужели Михаил успел сказать им нечто такое, что привело этих наивных как дети пожилых мужчин в состояние испуганного трепета? Что это могло быть – «Неумолимый», которого я прячу как джокера в рукаве, мой пока еще виртуальный титул императора Вселенной или осознание того, какому господину я обязан своей службой?
– Кого хороним, господа? – попытался разрядить я обстановку, – неужели микадо? Победа ведь – мы победили и враг бежит.
