Издав тихое шипение, Чернышов расслабляет руку, роняя ее вдоль тела.
– Давай попробуем еще раз, – говорит, не поднимая головы.
Его голос звучит устало.
– Я дам тебе все, что захочешь…
Отойдя к противоположной стене просторного холла, обтираю вспотевшие ладони о джинсы и встряхиваю их.
– Я уже это слышала, – отвечаю надтреснуто.
– Что ты хочешь услышать? Скажи, и я буду знать.
– Думаешь, все так просто?
– Я не знаю, но попробовать стоит.
– Я думала, я… думала, что ты за нами придешь… – смотрю в потолок.
Оттолкнувшись от стены, он смотрит на меня в гневе.
– Это ты от меня ушла, – говорит так, что у меня в груди вибрирует сердце. – Ты. От меня. Ушла.
– Странно, что ты вообще заметил! – кричу ему, не экономя своей энергии.
– Я заметил, – кивает. – Твое отсутствие в моей жизни сложно было не заметить.
– Не сомневаюсь, – усмехаюсь горько. – Стало гораздо удобнее трахать все, что движется.
Я хочу его обидеть. Хочу, чтобы ему было больно. Так же, как и мне!
– Что ты сейчас несешь? – он смотрит на меня жестко.
Мой подбородок начинает дрожать. Слезы жгут глаза. Отворачиваюсь, чтобы не видеть того, как черты его лица заостряются. Становятся опасно жесткими.
– Я нашла презервативы…
– Какие, блять, презервативы? – от холодного спокойствия его голоса по моему затылку проходит озноб.
Я не сумасшедшая. Не идиотка, которая сочиняет проблемы. Он был рядом, но его не было. Я даже не знаю, чем была наполнена его жизнь, когда он уходил за порог! У нас так долго не было секса… после рождения Миши ни разу…
Смотрю прямо в его глаза и объясняю так, чтобы больше никогда мне не пришлось повторять это снова:
– В твоей спортивной сумке.
В тот месяц, когда ты начал играть в теннис с сыном губернатора. Их было шесть, потом стало пять. Потом они вообще исчезли. Надеюсь, ты хорошо отдохнул.
Его челюсти сжаты так, что я вижу гуляющие по скулам желваки. Глаза сверлят, но я не собираюсь отворачиваться. Я не боюсь слез. Они катятся по щекам, как вода. Сами собой.
Опустив руки вдоль тела, он молчит так долго, что я смогла бы забыть, о чем спрашивала, но на его лице отражается такой усиленный мыслительный процесс, что забыть это невозможно.
Повернув голову, он смотрит в пространство.
Развернувшись, медленно трогается с места, положив здоровую руку на талию. В его движениях нет ничего резкого. Он меняет направление, заставляя меня сжимать и разжимать ладони.
Быть рядом с ним одновременно необходимо и невыносимо.
