Совдетство. Школьные окна

У меня от этой дружеской заботы снова повлажнели, защипав, глаза, а грудь буквально расперло благодарностью. Пацаны тем временем пересчитали добытые деньги и в раздумье закурили. Я отказался от сигареты, соврав, будто у меня после гриппа еще ларингит не прошел.

– Слова ты какие умные знаешь! – ухмыльнулся Корень.

– Эх, …ть! – выругался Сталин, встряхнув на ладони мелочь. – Еще рублишко – и как раз на «Солнцедар» хватит…

– Рубль? У меня есть рубль! – воскликнул я, изнемогая от дружеского счастья.

– Где? Давай! Быстро! Чего же ты молчал? – встрепенулась троица.

– А-а-а… – разочаровались они.

– Я быстро, я сейчас!

– В восемь магазин закрывается.

– Ну смотри, за язык тебя никто не тянул.

– Одна нога здесь, другая там! – скомандовал Серый.

– Я сейчас… Не уходите!

– Тару прихвати! – крикнул вдогонку Сталин.

Ветер засвистал в ушах, я стремглав пересек на красный свет Бакунинскую улицу и помчался во весь дух по Балакиревскому переулку. Зазевавшаяся кошка, величаво вышедшая на вечернюю прогулку, едва успела выскочить из-под моих ног.

Пробегая мимо темной школы, я с благодушным злорадством подумал, что никто, ни одна живая душа завтра, когда я приду на занятия, не догадается, как и с кем я провел сегодняшний вечер. Я теперь, как советский разведчик, умело прикидывающийся немецким офицером:

– Вы болван, Штюбинг!

Меня переполняло чувство бесшабашного торжества. Я отомстил! Отомстил! Костяшки кулака еще помнили тугой живот Батона, а нога – дышащие ребра Коровина. Я победил!

Я влетел в общежитие, чуть не сбив с ног Бареева-младшего, он выводил на прогулку свою молодую жену Нину, еще недавно носившую фамилию Мантулина.

Свадьбу сыграли с бухты-барахты летом, а не осенью, как положено. Я был в ту пору с Батуриными на юге, соседи ушли в отпуска и разъехались по родным деревням – дел-то много: косить, полоть, окучивать, латать крыши, а там и грибы с ягодами приспеют, надо запасы на зиму делать, не покупать же на рынке, где граненый стакан черники – 15 копеек, а полуметровая низка сушеных белых грибов – целый рубль. Это ж никаких денег не хватит!

Пока жив был Жоржик, мы ездили в июле в Селищи, и он, едва занеся вещи в избу, озирался по сторонам, приговаривая: «так-так» или «эге-е», брал в руки молоток, вставлял в рот гвоздики (они торчали шляпками наружу, не мешая курить) и спрашивал нашу хозяйку, подругу своей деревенской юности:

– Шур, а Шур, где по весне текло?

– Да эвона! – показывала она сразу на несколько мест в потолке.