Надо же, по виду злая, а по сути гостеприимная, хлебосольная.
Все так же без улыбки старуха вытащила баночку кофе. К моему удивлению, он оказался не растворимым, а молотым, да и сварила бабка отличный напиток – крепкий и не слишком сладкий. Для полного счастья не хватало только сигареты, и рука машинально вытащила «Голуаз».
Бабка уставилась, не мигая, на пачку. Я вздрогнула:
– Простите, вынула машинально.
Но Марья Сергеевна доброжелательно улыбнулась, обнажив желтоватые, но крепкие зубы.
– Куришь, что ли?
– Грешна.
– Дыми.
– Не помешает?
– Давай, давай.
На столе возникла баночка из-под шпрот, я с наслаждением затянулась и выдохнула дым. Марья Сергеевна молчала, наблюдая, как тает сигарета. Потом поглядела на окурок и пробормотала:
– Ну и воняет, зараза…
Я оказалась окончательно деморализованной.
– Вы же сами разрешили мне закурить.
– Точно, – согласилась бабка, – только дыму не выношу, и не женское дело сигарки смолить, здоровье береги, потом не купишь. А курить тебе велела, чтобы испытание до конца довести.
Думала только на еде остановиться, а тут ты палочки табачные вытянула, вот я и посмотрела.
– Какое испытание?
– Если бы ты из этих была, то никогда творог есть не стала бы. У них молочное под строгим запретом, и кофе нельзя, грех смертный, а уж папиросы! И знака нет, значит, не от них.
– Да от кого? – чуть не плача спросила я. – Ничего не понимаю.
– Эх, Людмилка, бедолага, – вздохнула Марья Сергеевна, – значит, узнали правду про нее и убили.
– Кто?
– Сектанты проклятые.
Вот смотри.
Марья Сергеевна вытащила из ящика большой альбом и показала цветной снимок девушки. Веселое лицо, нежная шея, облако волос. Не красавица, но очень хороша, добрый, располагающий взгляд.
– Внучка моя, покойная, – вздохнула. – Светочка…
– Молодая какая, отчего же умерла? – вырвалось у меня.
– Ты про Людку что знаешь? – вопросом на вопрос ответила старуха.
– Собственно, ничего особенного, – пожала я плечами. – Работала врачом, родила девочку, ну еще у мужчин успехом пользовалась.
– Ой горе, – неожиданно всхлипнула Марья Сергеевна. – Не уберегла девку-то.
– Кого?
– Верочку. И решетки Людка поставила, и камеру, и дверь стальную, а все одно – украли!
– Кто?
– Колька, сволочь, чтобы ни дна ему, ни покрышки! Пусть обрушится на него кара небесная!
Я машинально посмотрела в передний угол.
– Не гляди, – строго сказала Марья Сергеевна, – нету икон. Как Светочка померла, так я все сгоряча поснимала. И ничего, не наказал.
