Спорим, будешь моей

Притягивает взгляд не только своей естественной красотой. Хотя и ею, блядь, тоже. Но больше всего меня торкает то, как Богданова держится. Со скромностью монашки. С достоинством принцессы. С осторожностью мелкого, но крайне умного зверька.

Да, мать вашу, у нас та еще Саванна.

Только я никогда не считал себя хищником. Возможно, потому что всегда сытый ходил. Местные самочки сами в руки падали. Успевай обрабатывать. А потом появилась Богданова и взбудоражила во мне самые низменные инстинкты. Первый из распознанных – выйти на охоту.

Игнорируя ее судорожное сопротивление, веду ладонями к шее – задыхается. Затем так же медленно обратно к лицу – всем телом дрожит.

– Не трогай… – в нежном голосе почти ужас звучит.

– Я хочу тебя трогать, – сиплю в ответ приглушенно.

– Я не разрешаю, – выпаливает до смешного строго.

– Не разрешай. Меня это только сильнее заводит, – отвечаю жестче и откровеннее, чем следует.

Богданова замолкает. Верняк, обдумывает, как дальше поступить. А я, черт возьми, тупо прусь от ее беспомощности.

Знаю, что любой ответ в свою пользу обыграю. И как бы ублюдочно это ни было, задавить свое преимущество и проявить должное благородство к тому, кто заведомо слабее – не могу.

– Отпусти, иначе я буду кричать, – взволнованно выдвигает она после паузы.

– Уверен, что ты не хочешь, чтобы кто-то нас здесь обнаружил, – выдаю свои предположения, и она снова резко замолкает.

Получаю возможность усилить контакт. Дергаю ее руки в стороны и толкаюсь ближе. Лиза от неожиданности действительно вскрикивает.

Но не так громко, чтобы это мог услышать хоть кто-нибудь, кроме меня. Задушенный и короткий этот звук. Очевидно, что инстинктивный. Я с небывалым кайфом принимаю эту реакцию и продолжаю. Припечатываюсь так, словно слепок ее тела на своем сделать хочу. Под теми тряпками, что она носит, невозможно что-то рассмотреть, но чувствовать они, на ее беду, нисколько не мешают. Примеряюсь и запоминаю все изгибы. Совпадаем идеально.

– Прекрати… Остановись… Отпусти…

По эмоциям кажется, что на грани какого-то срыва.

Но, блядь, я-то понимаю, что так бомбит ее только потому, что она пугается своего отклика.

– Потерпи, – давлю, когда у самого в глазах какие-то искры проскакивают.

– Не хочу я ничего терпеть! Мне такое вообще не интересно, – тарабанит резким, будто бы сердитым тоном. Но уже через мгновение срывается: – Не трогай меня, пожалуйста…

– Когда ты расслабишься, я сделаю так, чтобы тебе было интересно, – заверяю севшим, скрипуче-хриплым голосом.