Спорим, будешь моей

И, разрывая наш напряженный зрительный контакт, идет к физруку. – Можно мне покинуть игру?

Кирилюк презрительно морщится.

– Иди в медпункт, если плохо.

Я не могу упустить маячащую передо мной возможность урвать еще немного времени рядом с ней.

– Яков Константинович, я провожу Богданову.

Не смотрю в это мгновение на нее. Без того всполошенный взгляд ощущаю.

– Чарушин, мать… – едва сдерживает ругательства тренер. Раздраженно жует губы. – Что за неуемное рвение всех спасать? Твое место на поле! Улучшать показатели!

– Да что я там сейчас улучшу? Таскаюсь без толку.

Плевая разминка была большей нагрузкой.

– Хохмишь? – ядовитый прищур Кирилюка призван, чтобы загнать любого зарвавшегося быка, как сам он нередко нас называет, в стойло. Только на мне вся эта шняга не работает. И он, безусловно, это понимает. – Иди! – рявкает разъяренно. – Вечером на два круга больше сделаешь!

– Есть, – сухо отзываюсь я.

Лиза, догоняя, что теперь я точно иду с ней, рвано вздыхает и резко разворачивается к двери. Ухмыляюсь и неторопливо шагаю следом.

Со всей ответственностью оглядываю сзади. Неосознанно прохожу по губам языком и закусываю нижнюю, когда Кирилюк вновь окликает объект моей похоти, а она оборачивается и, конечно же, замечает столь откровенное разглядывание.

– Богданова, – орет тренер скрипучим басом. – Не научишься играть, зачет в этом семестре не получишь!

На ней угрозы бешеного старика работают по полной. Не только бледнеет, даже глаза увлажняются. Кивает, хотя козлу уже насрать на обратную связь.

Сосредотачивается на поле и дает команду кому-то из Тохиных перейти в мою команду.

– Не реви. Натаскаю тебя за пару месяцев. Сдашь, – закидывая Лизе на плечи руку, всего лишь приободрить пытаюсь.

Но она, конечно же, сразу ее сбрасывает и, пихая меня в бок, максимально к стене щемится.

– Я сейчас серьезно. Не буду приставать.

Сам себе не верю. Но, блядь, я очень хочу, чтобы она повелась.

– Два-три раза в неделю, и я сделаю из тебя первоклассного игрока.

И снова ложь. Черт, с ней я действительно теряю совесть.

Ну и похрен. Тихим сапом она со мной разве что к пятому курсу заговорит. А мне нужно сейчас.

– Что ты хочешь услышать? – ощетинивается мадемуазель.

– Что угодно, – отбиваю я. – Ты же о чем-то думаешь.

– Нет, не думаю, – шумно выдыхает, глядя исключительно перед собой. – Ты… Я твои слова не воспринимаю. И вообще о тебе не думаю. Никогда. Я думаю… – взволнованно прерывается, – о своем.

Выставляя ладонь, заставляю Богданову резко тормознуть.