Спорим, будешь моей

Но что-то блокирует. Какая-то часть тела не срабатывает. Смотрю на Артема и просто плачу. Горячие слезы щиплют кожу лица, щекочут шею, забираются под сорочку… Не могу их остановить. Это все, что у меня осталось.

«Как ты могла?» – вижу в его глазах это потрясение.

Своего же выказать не получается. Он не узнает, что я тоже в ужасе от того, что кто-то может так поступить. Я ведь… Я бы скорее умерла, чем сделала с нами подобное!

«Почему?» – в этом уже горит самое настоящее разочарование.

Хорошо, что я медикаментозно пришиблена, и всю суть того, как низко рухнула в его глазах, познать попросту не способна.

И плачу. Но даже мои слезы в этот миг кажутся преступно скупыми.

Хотя, не будь я даже обдолбанной, разве есть способ выразить весь тот кошмар, что я ощущаю? Нет, его нет! И не будет никогда! Таких слов не придумали. Нужно похоронить. Вместе с собой.

– Выйдите, – сипит Чарушин моей матери. – Дайте нам пять минут, – голос дрожит и ломается. У моего Чарушина ломается голос! Что дальше? Может ли случиться что-то разрушительнее этого? – Пять минут! – настаивает яростно, но и в этом гневе грохочет не что иное, как боль.

– Пять минут и я уйду!

Уйдет? Конечно, уйдет. Все правильно. Понимаю.

Зажмуриваюсь, чтобы скопить хоть какие-то силы. Вздрагиваю и лихорадочно подбираюсь, когда хлопает дверь. Машинально скольжу по матрасу вверх, чтобы принять полусидящее положение. Тело все еще хлипкое и непослушное, но мне все же удается замереть в более-менее устойчивом положении.

Прежде, чем поднять взгляд обратно на Чарушина, уверяю себя, что убить он меня не сможет.

Я ведь уже мертва.

Вот и получается, что когда смотрю, очевидно, ничего не выражаю. И слез больше не ощущаю. Те, что стекали до этого, подсыхают, стягивая кожу. Самое агрессивное, что происходит в моем теле сейчас – это пульсация крови. Она бьется так, словно ищет выход.

Но как ей помочь? Может, выдернуть этот катетер?

– Теперь я понимаю, почему ты никогда не говорила, что любишь, – Артем с хрипом разрезает сгустившееся вокруг нас пространство, заставляя меня оторвать взгляд от синюшной вены и воткнутой в нее иглы.

Смотрю на него и снова вздрагиваю. – Не потому что стеснялась… Не потому что боялась… Ты просто никогда не любила… А-а-а, я дурак… – тянет с каким-то задушенным отчаянием. – Я – дурак, да… – его рот кривится, но это не улыбка. А сиплые сдавленные звуки – не смех. – Просто дебил, – задирая подбородок, горестно качает головой.

Мне нужно терпеть. Когда он уйдет, боль перестанет нарастать.