Спорим, будешь моей

Мимоходом отмечаю, что в его голосе нет привычной игривости. Кажется сердитым. На меня? За что? Неосознанно натягиваю рукава на кисти рук и напряженно поворачиваюсь. Пока совершаю этот оборот, в голове как-то странно трясется. Словно не мозг там, а мелкие металлические запчасти. И это все кто-то рассыпал.

В глазах темнеет. Не сразу получается сфокусировать на Чарушине взгляд. А он еще и подходит ближе. Нависает, как раньше. Понять не могу, то ли его злость, то ли просто близость заставляют меня задрожать. Замираю неподвижно и стараюсь контролировать дыхание.

Такое ощущение, что если оно хоть на миг собьется, я взорвусь.

– Я не верю тебе, – резко высекает Артем.

Я моргаю и просто продолжаю дышать.

– Ты не можешь его любить, – продолжает Чарушин. – Ты не можешь никого любить.

Боль внизу живота вдруг становится острее. Мне приходится закусить губы, прежде чем сделать очередной вдох и тихо спросить:

– Никого, кроме меня.

Это нахальное и самоуверенное заявление вызывает у меня остановку сердца.

Глаза заволакивает слезами, и они проливаются. Я пропускаю вдох и в следующую секунду теряю равновесие.

Боль пытается меня удержать, темнота наползает рывками, но баланс вернуть не получается. Кто-то раскачал Землю. Она кружится с безумной скоростью. И я падаю. Чувствуя, как Чарушин подхватывает, совершаю последнее усилие приподнять веки.

Хочу посмотреть на него, прежде чем умру.

Вижу его и улыбаюсь. Пока полностью не проваливаюсь в темноту.

Когда Лиза плывет, я, дебил, секунды три принимаю эту реакцию на свой счет.

Едва успеваю поймать, когда она, сражая меня напоследок ошеломительной улыбкой, отключается. Сердце, полторы недели дающее сбои, с такой силой срывается и принимается молотить грудину, что кажется, еще удар, и ребра будут пройдены.

– Богданова… Дикарка, ты чего?.. – пытаюсь привести ее в чувства, но по правде какие-либо навыки теряю.

Тело разбивает не просто волнение. Едва касаюсь Лизиной щеки, острой дробью разлетается тревога.

И на этот раз в самом реальном физическом смысле.

Подхватываю на руки, протяжно стонет. Лицо искажается болью.

– Чар… Чарушин… Артем…

Имя мое с какой-то особой мольбой шепчет. И я, блядь, задыхаюсь. Грудь словно тысячей мелких горячих осколков решетит.

– Что болит? – голос режет скрипучей хрипотой. Но я, черт возьми, даже не пытаюсь скрывать, что меня бомбит. – Богданова? – выдаю громче. Она не реагирует. – Блядь…

Прижимаю к себе с опаской. Я ведь так и не понял, что ее беспокоит.