Я — предательница своего самого родного человека.
Но мне так плевать на все эти пустые условности. Совершенно! Я хочу, чтобы его руки продолжали закладывать динамит на моей выдержке, трогая меня везде, где только можно и нельзя. И вот наконец-то Басов поджигает фитили и с восторгом смотрит, как меня разрывает на части.
— Я хочу тебя, — рычит он мне на ухо, а я в полубреду от перевозбуждения и любви не понимаю, что именно он ждёт от меня.
Я готова соглашаться с любыми его желаниями и требованиями, потому что мозги мои давно вскипели и безнадёжно вытекли лужицей сахарного сиропа к его ногам.
Безумная!
И сейчас я лишь, с гудящим за рёбрами сердцем, стыдливо прикрыв обнажённую грудь руками, покорно смотрю на то, как Басов достаёт из заднего кармана квадратный фольгированный пакетик и с дьявольской улыбкой на губах расстёгивает ремень на своих джинсах.
Боже, неужели я сделаю это вот так — на заднем сидении его автомобиля? Я дура? Я дура!
— Яр, — дрожащим шёпотом произношу я, а мне и хочется, и колется.
Потому что я люблю этого парня и боюсь сказать ему «нет», прежде чем мы переступим через красную линию.
А вдруг я его снова разочарую? Так же, как и свою мать...
Но Басов не успевает мне ответить, так как в наглухо тонированное окно с той стороны кто-то стучит. А когда не получает от нас никакого ответа, то и вовсе долбится.
— Боже, — бормочу я испуганно и одёргиваю на себе топ.
— Чёрт! — рычит Ярослав.
Меня неожиданно вставляет убойной дозой адреналина, и я распахиваю свои глаза, наконец-то осознавая то, что почти натворила.
Вот так — словно я жалкая дешёвка.
Хочешь? Бери!
— Истома, — кажется, видит в моих глазах весь ужас происходящего парень и тут же рвёт меня на себя, — прости. Прости, пожалуйста. Я виноват! Меня перекрыло.
А в окно всё продолжает кто-то отчаянно долбить. Затем слышится смех и знакомый голос.
— Эй, голубки, солнце встало!
— Аммо, — зажмуриваюсь я.
— Истома, а ну-ка на меня смотри! — встряхивает растерянную и дезориентированную от стыда и страха меня Басов и я, всхлипывая, всё-таки поднимаю на него обезумевшие глаза.
— Ничего плохого мы не сделали. Чуть нахлебались, да? Но не утонули же. Давай, дыши, малая, дыши.
Дышать? Да я забыла, как это делается!
Улыбается. Прижимается к моим онемевшим губам, и сам помогает застегнуть на мне шорты.
— Прости, — последний реанимирующий поцелуй, и мы вываливаемся из машины.
