Уставился на меня обжигающе, а потом отрицательно покачал головой.
— Нет, забудь, что я сказал. Прячь их и дальше, только моими будут, — и дурашливо улыбнулся, лохматя свою шевелюру.
И я снова рассмеялась, пока Басов всё-таки подался ближе и укутал меня в свои объятия, зарываясь носом в ямочку под ухом и втягивая с тихим стоном мой запах.
— Вкусно, — бормочет, — ты реально словно спелая клубника со сливками, Истома. Так бы и сожрал.
Я же, не в силах ничего с собой поделать, только глупо хихикала и слушала бесконечное тарахтение собственного, обдолбанного любовью сердца.
— Сколько у нас есть времени?
— Воскресное богослужение начинается в восемь утра.
Мама встаёт в шесть. Бабушка ещё на полчаса раньше, чтобы приготовить всем завтрак. Так что, как видишь, немного, — с укором перевела я глаза на висящие на стене часы, которые уже уверенно подкрались к трём ночи.
Ужас!
— И как часто у вас происходят такие вылазки за божьей благодатью?
— Трижды в будни и ещё вот в воскресенье.
— И никак не откосить от этого очарования?
— Мама с меня три шкуры спустит, если я только попробую про подобное заикнуться. Я не могу пойти в церковь лишь в одном случае — если буду при смерти.
— А ты сама в бога-то веришь, Истома?
— Мне приходится.
— Приходится?
— Да. А иначе, кому еще я смогу задать все свои вопросы в конце пути?
— Их так много?
— Очень.
— Спрашивай сейчас. Вдруг он услышит.
— Нас больше восьми миллиардов, Яр, — смеюсь я и, зарываясь пальчиками в мягкие волосы на его затылке, млею, — даже если представить, что половина сейчас спит, то и тогда он оглохнет от наших стенаний.
