А я не выдерживаю, потому что меня разносит изнутри от всего этого второсортного вранья.
— Что там было?
— Где? — задерживает дыхание и даже не моргает, пока смотрит на меня. Словно хищник, который с минуты на минуту собирается вцепиться в шею бедному травоядному.
— В тех сообщениях?
И вот здесь происходит странное — Басов тут же прикрывает глаза и продолжительно выдыхает, будто бы с невероятным облегчением, а затем снова смотрит на меня, но на этот раз так широко улыбаясь, словно бы не было всей этой недели моих слёз, бесконечного отчаяния и разъедающей душу боли.
— Послушай, Истома, я честное пионерское не знаю, как это вышло. Какие-то глюки или, может... п-ф-ф-ф, — разводит руками.
— Это ложь, — после минутного молчания и сканирования друг друга взглядом, шёпотом порешила я.
Вечность трещит между нами по швам и с треском рвётся.
— Кажется..., — прикрывает парень веки и снова легонько толкается в меня, против моей воли высекая из меня искры.
— Что?
— Я люблю тебя, Истома.
— Пф-ф-ф..., — закатываю глаза, но внутри меня рой пьяных бабочек уже взвился в воздух и закружился, оголтело хлопая крылышками.
А ещё будто бы одновременно с этим, прямо в сердце мне загнали огромный осиновый кол.
И я не знаю, чего мне хочется больше всего: сдохнуть от горя или от счастья?
— Люблю...
— Ты говорил мне это тысячу раз, — отрицательно качаю головой, приказывая себя не верить его россказням.
— Говорил, да...
— Ты врал! — обвинительно тычу ему пальцем в грудь.
— А теперь я хочу, чтобы ты мне наконец-то поверила.
— Да пошёл ты! — шиплю я, когда он начинает покрывать моё лицо короткими, отрывистыми поцелуями.
— Я не могу, — шепчет горячечно, а затем всё в моём мире вновь взрывается и разлетается в щепки, потому что рот Басова снова набрасывается на меня, а руки подхватывают под задницу и усаживают к нему на поясницу.
Боль отрезвляет, но ненадолго. Стоит только парню завалить нас на кровать и приняться с удвоенной прытью целовать меня. Везде! Перемешивая действия с пылкими, искрящимися искренностью словами.
Или я снова рада быть обманутой?
— Я не хотел всего этого сумасшествия, Истома. Ясно тебе? Думаешь, я не пробовал соскочить, остыть, забыться? Но ничего не получается — ты в моей голове сидишь занозой. Днём, ночью... Тогда казалось, что нет у нас с тобой будущего, а теперь плевать я на всё это хотел! Я его сам слеплю, если надо будет. И по хрену мне на то, что скажет твоя мать. Потому что всё — я вляпался по самые гланды. В тебя!
Так сладко слушать.
