Спору нет!

– Двигайся крошечными шажками, а иначе получишь от ворот поворот».

И, подхватив со стола оставшуюся после чаепития посуду, глянул внимательно на Нину, выпроваживающую сына в ванную. Она вернулась обратно на кухню и принялась убирать продукты в холодильник. Потянулась к эклеру, одиноко лежавшему на тарелке, и наткнулась на руку Цесаркина, крепкую и мокрую. Нина вздрогнула от неожиданности, а потом с удивлением наблюдала, как соседушка берет ее ладонь в свои и медленно и нежно прикасается к ней губами. Нина почувствовала, как внутри нее бьет электрический заряд и голова идет кругом.

А Денис, восприняв бездействие дамы как поощрение, обнял ее за шею и, проведя пальцами по выбритому затылку, впился в губы поцелуем. Мягким и требовательным одновременно. В мойке текла вода, ударяя струей по тарелке и посылая десятки мелких брызг на стену и поверхность стола. Но кого бы это интересовало?

Цесаркин чувствовал, как к нему возвращается жизнь. И в этот самый момент перестало иметь значение прошлое. Отписал дед Нине квартиру – и ладно.

Его право! Денис оглаживал тонкую шею, затылок, зарывался ладонью в волосы, а другой рукой крепко прижимал Арахну к себе. И молил, молил бога, чтобы эта женщина, желанная и прекрасная, не оттолкнула прочь.

Но острый язычок Нины медленно и чувственно оплетал его язык, а плечи расслабились. И сама она словно покоилась в объятиях Дениса, наслаждаясь каждым прикосновением, зажигая тело Цесаркина сумасшедшей, никогда не испытанной страстью.

Где-то вдали хлопнула дверь, и Ромка громко возвестил об окончании омовений.

– Мама, ты скоро? – закричал требовательно ребенок, вбегая в кухню. Мать ставила что-то в холодильник, а сосед мыл посуду. Ничего интересного.

– Ты идешь? – осведомился маленький тиран.

– Да, Ромулька, – тихо пробормотала Нина, пытаясь стереть с лица шалую улыбку, и, повернув голову в сторону замершего около мойки Цесаркина, пробормотала тихо: – Спокойной ночи…

– Спокойной, – буркнул Денис, не в силах повернуться.

«Сладких снов!» – хмыкнул он про себя, не понимая, что он моет, который раз и зачем.

Оказалось, одноразовую ложку, неведомым образом попавшую в раковину. Цесаркин, чертыхнувшись, выкинул дурацкую ложку в мусорное ведро и, домыв наконец посуду, отправился к себе.

Он даже не попытался заснуть, поэтому плюхнулся на неразобранную постель и закрыл глаза. И снова его губы накрывали губы Арахны, а язык, вторгшись в рот, медленно, но решительно двигался в такт с язычком Нины.