Странное дело, «некоторые обстоятельства», от которых он прятался в деревне Остров, сейчас вспомнились ему просто так, и он не чувствовал больше ни гнева, ни брезгливости, ни страха.
Так уж получилось, ничего не поделаешь.
…Ты, ты во всем виноват, попробовала напомнить ему Оксана, и бриллианты полыхнули на ее шее, но ничего у нее не вышло.
Плетнев на этот раз не испугался.
…Полно! Я виноват только в том, что влюбился в неподходящую женщину, вот и все. Я виноват в том, что не понял сразу, насколько она мне не подходит! Она мне, а я ей.
Вот все и запуталось, и распутывать я не буду, не хочу.
Разбирайтесь сами.
Проскрипела калитка, и Плетнев насторожился. В последнее время ее скрип не предвещал ничего хорошего. Потом зачавкало, зашуршало, и из-за угла показалась Элли.
Она была в оранжевом дождевике с капюшоном и резиновых сапогах. В руке – большая круглая корзина.
– Привет, – сказала она, закинув голову, и зачем-то добавила: – Это я.
"
"– Как я рад тебя видеть, – сказал Плетнев, глядя на нее сверху. – Привет.
Она поднялась по ступенькам и аккуратно поставила корзину на пол.
– Мама прислала тебе поесть, – подошла, облокотилась о перила и тоже стала смотреть на дождь. – Мальчик сидит голодный, сказала она. У него совершенно пустой холодильник.
Так они стояли и смотрели, и Плетнев, не глядя на нее, думал: как я рад тебя видеть!.
.
В этом стоянии на террасе, шуме мелкого дождя, мокрой траве, оранжевом дождевике и корзине не было никакого вранья. Все понятно, просто и честно.
– Ты совсем замерз.
– Я давно тут стою.
– Принести тебе одеться?
– Спасибо.
– Это значит да или нет?
Плетнев улыбнулся, глядя на дождь.
– Ты молодец, что пришла, – похвалил он. – На самом деле я к вам собирался.
– Ты молодец, что к нам собирался.
Они еще помолчали, а потом Плетнев стал рассказывать:
– Мне было лет двадцать, и у меня порвались ботинки.
А я ими очень гордился! Они были модные такие, на белой подошве. И удобные очень. Мне их тетя Поля, мамина сестра, подарила на день рождения. Я совершенно ни в чем не мог ходить. Мама говорила, что у меня не ноги, а катастрофа. Я их носил и зимой и летом, и нравились они мне. А потом порвались, просто от старости. И я понес их в починку.
