Так как постоянно общаться по коммутатору у нас не получалось, всё же я жил в кубрике нашего отделения, и вокруг было много народа, а Лире надо было заниматься Варей, то я выделил для связи вечернее время, а весь остальной день занимался подготовкой личного состава. Возвращение к тренировкам бойцы встретили с радостью, так как Могута объявил отдых для всех первокурсников до прибытия в академию, и за неделю моего отсутствия они буквально устали от ничегонеделания.
С расспросами ко мне бойцы особо не приставали, только один раз уточнили, как дело было, потому что Гадел отмалчивался, а Пруха, в силу своего весёлого нрава, рассказывал героические небылицы, но обо мне ни слова не говорил.
Пришлось придумать сухой рассказ, попечалиться из-за гибели Сарая от пиратского оружия, и закрыть тему, сославшись на то, что она мне неприятна. Отнеслись с пониманием.
Вот так и шли эти две недели. Гривасов с Крыловым находились в медотсеке. Оба медленно шли на поправку, но пока и речи не шло о том, что бы их выписали, я их даже не видел, к ним просто не пускали.
Рядом с ними лежал и оставшийся в живых человек Сарая, его тоже погрузили в целебный сон, и Арина Морозова, которую сначала снова прооперировали, и Елена Земная, возлюбленная Гадела. Друзья и враги, все в одном месте.
Серость будней была разбавлена всего несколько раз. На следующий день после моей выписки, когда нас к себе вызвал Туман. Мы, вместе с его ротой заняли одну из корабельных столовых, и помянули Лиса со всеми павшими бойцами. Я и Пруха рассказывали о бое в деревне, посмотрели видео с доспехов, а затем была минута молчания — чуть меньше трёх сотен мужчин с суровыми, обветренными жизнью лицами, поднялись со своих мест, чтобы почтить погибших товарищей.
Потом мы еще долго разговаривали на разные темы, сидя за столами. Поведали о своих приключениях, Туман поделился, как он их назвал, скучными подробностями скитаний по степи, и подтвердил перевод Прохора к нам в новое отделение ОМОНа, посетовав, что ему будет не хватать его прухи, а после мы прощались, пожимая всем руки, и хлопая друг друга по плечам.
И от этого всего на душе поселилось какое-то светлое чувство, сменившее печаль по павшим боевым соратникам, говорящее, что мы теперь среди своих, потому что нас только что приняли, сочли достойными и равными. Это было важнее любого официального документа, потому что признание воинов, не идёт ни в какое сравнение с красивой бумажкой.
Следующий яркий момент произошёл под самый конец нашего путешествия.
