Приподняв снова голову, я увидел перебежки японских солдат. Мой левый глаз (правый я чем-то засорил в горячке, и он покрылся слезой) зафиксировал момент: два японских солдата кинулись к нашему солдату, он, по-видимому, был ранен, подпустил их к себе и тут же взорвал гранату. Ворох земли и куски трех человеческих тел взлетели вверх. До японских солдат было, пожалуй, не больше двухсот шагов, когда позади себя мы вдруг услышали рокот автомобилей. По косогору, от мостика через пересохшую речку поднимались три «студебеккера», задраенные брезентовыми чехлами.
"
"Молчанов кубарем кинулся наперерез «студебеккерам», остановил их, пока они не оказались в зоне видимости японской самоходки.
Из кабины первого грузовика выскочил старший лейтенант. Он был изрядно пьян и поэтому не очень учтив перед старшим по званию.
— Почему, майор, задерживаешь? По какому праву? — с первого слова перешел на крик старший лейтенант.
Молчанов объяснил, что происходит. И тут на глазах старший лейтенант протрезвел, звонким, совсем еще юношеским голосом прокричал:
— Орлы, к бою готовься! Мы им сейчас дадим, растак иху мать! Мы им сейчас покажем великую Японию до Урала! — Старший лейтенант, видать, был мастак на крепкие слова.
Грузовики тотчас же разъехались, занимая боевой порядок. Бойцы сбросили с машин чехлы, и мы увидели счетверенные зенитные пулеметные установки. Старший лейтенант вскинул к глазам бинокль и выдал команду открыть огонь по наземным целям.
Самоходка вспыхнула в первые секунды.
Японская цепь попятилась, залегла, но на открытом месте самураям укрыться было негде. Может быть, через минуту, а может, и того меньше японцы прекратили огонь. «Студебеккеры» развернулись и прошили пространство, лежавшее у подножия косогора.
Когда все кончилось и старший лейтенант приказал снова зачехлить пулеметы, мы с Молчановым пошли в буерак, в котором белели макушки санитарных палаток.
Здесь мы увидели картину, ужаснувшую нас: под брезентовым тентом молодая, с побелевшим лицом женщина-врач, засучив рукава, с окровавленными руками кромсала раненых.
Слышался стон, скрежет зубов, отборный мат. Каждый по-своему приглушал боль. Тут же возле стола в разных позах лежали только что подобранные убитые. Их было семь, и все они имели свое неповторимое выражение. Неверно, что смерть уравнивает всех. Особенно незабываем был один солдат: рослый, крепкий, с ожесточенным оскалом зубов, с вскинутыми кулаками.
