Ее шея, грудь, губы – все было покрыто синяками, они были повсюду, где я целовал ее, как одержимый…
Ее брат был прав: все это сделал с ней я. Он продолжал орать мне что-то, но я не слышал его и не видел. Я видел только Долорес, стоящую на верхней ступеньке лестничного пролета в измятой рубашке.
– Что здесь происходит? – сказала позади меня Айви, встревоженная всем этим шумом.
Долорес перевела взгляд за мое плечо, и по ее лицу пробежала тень. Губы сжались, глаза потеряли всякое выражение, а потом кто-то словно потянул ее назад и…
– Долорес! – заорал я, вытягивая руки и бросаясь вперед.
Но передо мной стояли Бекки и Сейдж, и драгоценные секунды были потеряны. Я приземлился у тела Лори, когда оно уже рухнуло на ощетинившийся ряд ступенек. Рядом упал на колени ее брат. Вопль Бекки ударился о стены. Я аккуратно стащил Долорес на ровную поверхность, сжал ладонями лицо. Ее голова оставила на полу красную, смазанную линию, мои пальцы стали липкими…
– Лори-Лори-Лори… – повторял я, как заклинание.
– Не смей. Не смей закрывать глаза.
Сейдж начал вызывать скорую, пока я пытался что-то сделать, разбудить ее, растормошить, вернуть…
– Мы справимся сами, Вильям, иди, – пробормотала Бекки, опуская руку на мое плечо. – Скорая уже едет. Иди к Айви, ей нехорошо.
Я утер лицо, то ли вспотевшее, то ли мокрое от слез, и поднялся на ноги. Сейдж держал на руке голову Лори, пока Бекки подкладывала под нее свернутую куртку. Айви стояла в дверях нашей квартиры, ее трясло так, что стучали зубы.
– Почему так много крови? – прошептала она, прижимая к моему плечу лицо. – Почему так много?
Потому что я не смог ее поймать.
Я бросил ее, но не смог поймать.
33
Подставь нужное имя
Дайверы делятся на две категории: тех, кто мочится в гидрокостюм, и тех, кто говорит, что этого не делает. Это означает, что мы все чувствуем страх, у всех есть слабости и фобии. Только одни могут признаться себе в этом, а другие – нет. Пожалуй, я всегда относил себя ко второй категории: я чувствовал себя неуязвимым.
Меня не пугало ничто, даже собственная болезнь: она была просто неудобством, но никогда не внушала страх.
Но когда Долорес рухнула на ступеньки, я понял, что абсолютного бесстрашия не существует. И что даже я могу испугаться так, что из глаз хлынут слезы, а по спине потечет холодный пот. И понял еще кое-что, что раньше ускользало от меня: я налажал. Так сильно, как еще никогда в жизни.
