Человек, который держал часть моего света, человек, у которого, возможно, был шанс вернуть его в мои глаза, находился на другом конце света. Я не разговаривала с ним с того дня, как вышла из больницы. Не из-за отсутствия попыток, он звонил каждый день. По несколько раз, не обращая внимания на разницу во времени.
Интересно, спал ли он вообще? Я больше не отвечала на телефонные звонки. Превратившись в трусиху, позволяла Эми или родителям делать это за меня. Я не слышала его голоса. Но знала, что он расстроен.
«Расстроен», — вероятно, слишком мягко сказано. Однажды я слышала, как он кричал по телефону на Эми, требуя поговорить со мной.
— А ну-ка успокойся, крутой байкер, или я отключу этот номер и позабочусь, чтобы никто не говорил с тобой, засранцем-изменщиком. Единственная причина, по которой никто из нас не бросает трубку в том, что Лейси убедила нас всех, что ты имеешь право знать о своем ребенке. Но если продолжишь так со мной разговаривать, я навлеку на себя гнев Лейси и больше никогда не позволю тебе ни с кем здесь заговорить.
Усек?
Я отключилась от этого разговора, не позволяя себе вникнуть в смысл слов. Так я поступала с большинством вещей, которые угрожали моей психологической защите. Единственная причина, по которой он сейчас не был здесь, — его послужной список и политика Новой Зеландии в отношении людей с судимостью. Судебные разбирательства, которые ему нужно было пройти, чтобы попасть в страну, продолжали откладывать, за что я была благодарна. Или говорила себе так.
Я не могла признаться себе, что тоскую по нему, жажду его, как наркотика.
Должно быть, он чувствовал то же самое, потому что после телефонного разговора с ним мой отец повесил трубку и сказал:
— Не удивлюсь, если этот парень отрастит крылья и прилетит сюда сам. — Я притворилась, что не слышу сдержанного уважения, проскользнувшего в его тоне.
И вот я здесь, Королева Отрицания, моя власть над этим титулом была шаткой, но я отказывалась от него отрекаться. Я услышала тихий стук в дверь, прежде чем она слегка приоткрылась.
— Можно войти, Мышонок? — спросил папа.
— Да, папа, — ответила я, вздыхая и выходя из гардеробной.
Он стоял посреди комнаты, уставившись на одно из фото, на которые я запретила себе смотреть. Выражение его глаз нельзя было назвать просто печалью. Скорее страданием, погибелью, уничтожением. Оно быстро исчезло, и маска сильного отца вернулась на место, он оглядел меня с головы до ног и улыбнулся.
