У меня оставалось не так много времени до рождения ребенка, прежде чем я не смогу совершить двенадцатичасовой перелет. И даже если бы это произошло после, мне бы не хотелось быть одной из тех мамаш с кричащим ребенком в самолете.
Маленькая часть меня хотела остаться здесь, в деревне, в тихом уединении, где я чувствовала себя в безопасности и уюте. Но в этом месте также за каждым углом скрывались воспоминания о брате, и не было... Кейда. Я обдумывала все это над тарелкой с яичницей, затем вздохнула и убрала за собой.
Взяв куртку и ботинки, стоявшие у двери, я повернулась к родителям.
— Пойду пройдусь, хочу подышать свежим воздухом.
— Ладно, возьми с собой Ганнера. Этому толстяку нужно немного размяться.
Я посмотрела на папу.
— Будто он отпустит меня куда-нибудь одну, — моя точка зрения была доказана, когда возбужденный толстячок-лабрадор ворвался в дверь, которую я только что открыла. — До скорого.
Я прогуливалась по местам, где выросла, восхищаясь ими по мере того, как удалялась все дальше.
Прилегающая к дому территория была большой, но не до неприличия. Двухэтажный дом с верандой, огибающей всю заднюю часть, и ступеньками, ведущими вниз в огромный сад. Огромные колонны поддерживали выступающий из гостиной наверху балкон, на фоне виднелись южные горные хребты.
Я оставила дом позади и позволила ногам нести меня к моему месту, к нашему месту. Ганнер пыхтел рядом, но счастливо мне улыбался. Йен часто спорил, что собаки не умеют улыбаться, но я не соглашалась, наш лабрадор был вечно счастлив.
Я восхищалась янтарными и оранжевыми оттенками, раскрасившими деревья, и хрустевшими под ногами листьями. Я любила осень дома, походило на новое начало. Я поднялась по пологому склону, не желая признавать, что мое дыхание звучит опасно близко к дыханию Ганнера.
Я похлопала себя по животу.
— Это все твоя вина, Булочка, раньше я была в отличной форме. Клянусь, если из-за тебя у меня распухнут лодыжки, я буду стричь тебя под ирокез.
Я добралась до вершины, неторопливо подойдя к качелям, свисающим с огромного старого дуба, листья которого мерцали золотом.
Сев на качели, стала раскачиваться взад и вперед, бросая взгляд на холмы. Это было наше место. Мое и Йена. Он повесил эти качели для меня, когда мне было восемь, а затем они стали тем местом, куда я могла сбежать подростком. Поплакать из-за разбитого сердца, скрыться от родителей после очередного домашнего ареста или помечтать о том, как начну жить в Нью-Йорке.
