Стоунхендж

Он раскрыл глаза, ахнул, отшатнулся так, что если бы не уперся руками, упал бы на спину. Глаза были круглые, как у совы. Яра сказала торопливо:

— Он говорит, что чашу должен нести не ты!

Томас испуганно пощупал мешок, перевел дыхание. Голос его со сна был хриплым, но страх уступил место подозрительности:

— Почему?

— Предначертание, — сказал блистающий человек без лица. Голос был грустным и ласковым. — Так надо.

— А почему надо так? — ощетинился Томас.

Он чувствовал страх и благоговение, он был свидетелем чуда, настоящего чуда, христианского, в этом не сомневался, только в христианстве может быть такой чистый незалапанный свет, но все же отдавать чашу просто так больно.

— Все было определено, измерено и решено... за много лет... эонов... до этого момента... Можно сказать, до создания самой земли, солнца и звезд, зверей и людей... Ни волосок с головы ребенка, ни перо из крыла птицы, ни блоха с хвоста пса — ничто не падет без моего ведома.

У Томаса волосы встали дыбом.

— Так ты... тот самый?.. Всевышний?

Голос был могучим, рокочущим, в котором чувствовалась неслыханная мощь:

— Я, сын мой.

Томас судорожно перевел дыхание. Локтем ощутил теплое тело Яры, она крепко цеплялась за него, дрожала. Ее страх придал ему смелости:

— Но почему я тебя вижу?

Блистающий человек произнес тихо:

— Разве не видел меня Моисей в горящем кусте?.. Разве не видели другие?

Томас упрямо тряхнул головой.

— Не видели. Ты без образный бог, язычники тебя называют из-за этого безобразным, тебя нельзя увидеть и нарисовать.

Голос был негромким, с ласковой насмешкой:

— А кто же?

— Ну, демон какой-нибудь. Может быть, даже сам сэр Сатана.

— Почему? Я похож?

— Не знаю. Но Сатану можно увидеть, он зрим, а наш Верховный Сюзерен... он такой... такой...

Томас разводил руками, показывая, каким должен быть, по его мнению, сам Господь Бог.

Блистающий человек слегка померк. Возможно, щадил глаза рыцаря: тот щурился, закрывался ладонью. Лик незнакомца яснее не стал, он был весь из блистающего света.

— Ладно, — сказал наконец голос, в нем была грусть и легкая насмешка, — все-таки чашу отнесет потомок Иосифа Аримафейского... Но ты не будешь возражать... Не будешь...

Сияние начало меркнуть.