Страсть сжигает все преграды

Когда с явной неохотой сестра с мужем ушли, на пороге появился отец.

— Пожалуйста, не говори им, — попросил он. — Это не их дело.

— Ты вел себя так, что это стало делом Эшли. — Мать подняла залитое слезами лицо. — Из-за моей ошибки страдали все. Лучше бы ты развелся со мной. Но ты этого не сделал и в отместку больше двадцати лет пил из нас кровь.

— Сильвия… — Хант посерел и странно обмяк.

— У меня… у меня была связь, — запинаясь, начала Сильвия свое признание, стараясь ни с кем не встретиться взглядом, — и твой отец, Эшли, узнал об этом.

— Ох, милостивый Боже… — Эшли рухнула в ближайшее кресло.

— Твой отец знал… — Мать тихо плакала. — И когда… когда ты родилась с рыжими волосами, со всем непохожая на Сьюзен… понимаешь, мы оба поверили, что ты не можешь быть его ребенком… Мне было так стыдно… И я была так благодарна ему, что он согласился принять тебя как своего ребенка.

Но он оказался не способным справиться с таким позором, поняла Эшли.

— По-моему, Эшли неправильно вас понимает, — пробормотал Вито. — Вы не можете утверждать, что на не ребенок своего отца. Тим и Эшли похожи как близнецы.

— У т-т-того мужчины были светлые волосы, — сдавленно прошептала Сильвия. — Мы забыли, что у моей бабушки были золотисто-рыжие волосы. И пока не родился Тим, мы не понимали, что ошибаемся. А к тому времени отношение отца к Эшли уже страшно испортилось. Он продолжал вести себя так, будто она не его… По-моему, каждый раз, когда он смотрел на нее, он вспоминал того, другого мужчину.

Молчание длилось вечность. Отец Эшли сгорбился в кресле и закрыл лицо руками. Он напоминал человека, только что выслушавшего свой смертный приговор. Эшли была просто ошеломлена. Она смотрела на Вито, что он скажет или сделает в такой сложный момент. Сердцем она сочувствовала матери, но чуть позже испытала прилив неожиданной жалости к отцу. Признание матери сломило его, лишив всякого достоинства.

— Вы по-прежнему хотите уехать с нами? — спокойно спросил Вито у Сильвии. Эшли подавила почти истерический смешок. Подумать только, Вито сохранил самообладание в то время, как остальные на глазах у него потеряли всякий самоконтроль.

Опять наступило долгое молчание.