Строгий режим

В первую очередь всегда шмонались блатные места, почти всё запретное находилось именно там. У женщин это не было исключением, и почти сразу нашлись игральные карты, которые кто-то из девушек забыл отдать соседям, заточка, которой резали продукты и уже не обращали на неё внимания как на запрещённый предмет и свёрнутое в трубочку письмо на волю. Обычно их сворачивали, чтобы вставить в воланчики и отстреливать подошедшим к кому-нибудь людям, чтобы те их разгладили или перепечатали в новый конверт и отправили. Так как в таких письмах писали что-то по-своему уголовному делу или ещё про что-нибудь запрещённое, про что нельзя было написать через кого-нибудь из осуждённых и отправить легально, то помощник Жени Шмона сразу вскрыл его и начал читать.

Тамара наблюдала за ним краем глаза, моя кружки дрожащими руками. Она понимала, что если дыра в стене откроется, то ей достанется и от Косы и от дубаков, поэтому за найденное письмо вообще не переживала и даже была рада, что один из ментов был занят его чтением.

Но мандраж тела у неё не унимался, а когда тот дочитал письмо и, положив его в карман, продолжил обыск, она живо натёрла по второму разу уже вычищенные добела кружки, чтобы не отходить от раковины. Коленки её стали дрожать, когда Женя Шмон, обыскивающий как раз этот ряд шконок, за которыми сразу был умывальник, приблизился уже к ней. Она со страхом поглядывала на его отражение в зеркале перед собой и, когда он заметил её взгляд, по спине пробежал тот самый холодок, о котором она раньше только слышала, но сама не испытывала его.

— О, вы чё здесь? — раздался с порога командный голос опера Шаповалова. — Я тут ещё утром всё осмотрел, идите лучше в десятку, там двое заряженных заехали. Нашли что-нибудь?

Женя Шмон показал колоду карт и заточку. Он хоть и был вдвое старше кума, но к информации его относился серьёзно, поскольку тот обладал гораздо большими возможностями. Забыв даже про письмо в кармане, помощник его сразу вышел на продол. Потом удалился, окинув камеру последним взглядом, и Женя.

У Тамары вырвался из груди вздох облегчения, но когда опер зашёл в камеру, она опять вздрогнула.

— Ну-у… — замялся нерешительно Шаповалов, оглядывая наведённый в камере бардак и разбросанные фотографии, сорванные с самодельных полок, — приберите уж здесь, они больше не будут, — сказал он извиняющимся тоном и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, у Тамары просто как гора с плеч свалилась, и она даже рассмеялась, вспомнив виноватый взгляд кума.