Стыдные подвиги

Тут мне Наташка звонит… Это подруга моя, я тебе говорила, Наташка… Ты где, чего пропала, приезжай, мы же в кино собрались, на второго «Железного человека»… Я смотрю на этого, пьяного, думаю про «Железного человека» и — фигак! — понимаю, что это Микки Рурк. Реальный! Пьяный в хлам, седой весь, морщины — ужас… Он как раз перед этим у Вани Урганта в передаче участвовал, как ее, забыла, где они с Цекало сидят и гонят, в прямом эфире, безо всякого сценария…

— Это Москва, — мягко ответил ее спутник.

 — Тут все возможно.

Я демонстративно смотрел в дальний угол веранды, где три материально обеспеченных шалавы в розовых велюровых костюмах деловито сосали из трубочек слабоалкогольные коктейли. Шалавы переговаривались очень тихо. Наверное, стеснялись малороссийского акцента.

Ощущение, что все идет не так, то появлялось, то исчезало.

Она извинилась, встала, прошла мимо меня, — на правой ноге выше икры, с обратной стороны колена, сильно вылезли два сосуда, и вид этих нежно-фиолетовых линий, предвестниц варикоза, почти примирил меня с действительностью.

Ее спутник достал телефон и стал, умеренно матерясь, обсуждать продажу «коротких позиций» неожиданно тусклым, вялым голосом, словно скреб ложкой по дну кастрюли. Когда она вернулась, прервал беседу на полуслове. Молодец, похвалил я его, такой молодой, а уже понимает, что женщина важнее бизнеса. Я потратил двадцать лет, чтобы это уяснить.

— Итак, — прошелестел он снова мягко (сменил и тембр, и регистр).

 — О чем мы говорим? О Микки Рурке, старом пьяном актере? Или о тебе, красивой и обаятельной женщине?

Молодец, подумал я. Однозначно игрок высшей лиги. Только самые сообразительные ребята знают, что назвать юную девушку женщиной — значит польстить ей.

— Тогда расскажи… Расскажи мне… — элегантная пауза, — о своем окне. Что ты там видишь?

Вот, Микки. Вот твой лучший ученик. Интересно, он смотрел фильм или сам до всего дошел?

— Да.

В окне. Ты просыпаешься, встаешь, подходишь к окну… Что ты видишь там? Какой пейзаж встречает тебя, когда ты начинаешь новый день? Я хотел бы это знать.

Смех, — игривый, но не глупый.

— Чтобы лучше понять тебя.

Она опять посмеялась, тише, но печальнее.

— Лучше ты расскажи мне. Я что, — чуть повысила голос, — выгляжу такой дурой, да? Скажи: «Ты выглядишь дурой».

— Не скажу, — ответил он, сохраняя самообладание. — Ты не выглядишь дурой.