Судьба бастарда

Её хрупкие плечи дрожали, хотя она держалась из последних сил, не позволяя себе упасть. Белое как снег лицо, лишённое кровинки, будто застыло в состоянии шока и бесконечной боли.

Рядом с ней стояла Лиза, её золовка, которая одной рукой придерживала Софи за локоть, а другой вытирала бегущие по щекам слёзы. Лиза то и дело наклонялась к Софи, шепча слова утешения, но её голос тонул в бездонной пустоте, в которой пребывала молодая вдова.

– Софи, прошу тебя… держись… – голос Лизы срывался на шёпот, но она продолжала, будто сама боялась, что её слова потеряются в воздухе.

Но лицо Софи оставалось неизменным. Она едва заметно кивнула головой, когда к ней подошёл император, чтобы выразить свои соболезнования. Его величество, человек, чьё присутствие всегда внушало уважение и страх, выглядел растерянным перед лицом такой невыразимой утраты. Он слегка склонился перед Софи, бережно взял её холодную руку и сказал:

– Леди дель Вайсберг, ваш муж был величайшим человеком, которого я знал.

Софи лишь кивнула, словно механическая кукла, безжизненно, почти незаметно. Она не произнесла ни слова. Весь зал замер, наблюдая за этой сценой, и слышался лишь шум шагов и приглушённые рыдания из толпы.

Она продолжала стоять, и лишь когда к гробу подошли гвардейцы, чтобы поднять его на орудийный лафет, её ледяная маска слегка дрогнула. Она сделала шаг вперёд, будто хотела остановить их, удержать гроб, вернуть мужа.

– Нет… – прошептала Софи так тихо, что слова могли расслышать только Лиза. – Нет… это не может быть правдой… он обещал вернуться… он обещал…

– Он с тобой, Софи, всегда… в твоём сердце… в наших сердцах и нашей памяти, – прошептала Лиза, утирая свои слёзы и сдерживая рыдания.

Когда гроб подняли, Софи не выдержала. Её ноги подкосились, и если бы не Лиза и стоящий рядом гвардеец, она бы упала на холодный мрамор пола.

Зал замер, когда гвардейцы медленно несли гроб к орудийному лафету. Шаг за шагом, под звуки траурного марша, они двигались вперёд, неся на своих плечах человека, чьё имя отныне будет жить в веках.

Император, стоя в центре, приложил руку к сердцу, следуя взглядом за процессией. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало неподдельную скорбь.

Когда лафет покинул зал, по нему словно прокатилась волна молчания.