Номер дела, дата, суть дела, раскрыто или нет, сколько листов, дефекты и замечания. Будут вопросы – спрашивай.
И он умчался в другой конец зала, где его уже ждал кто-то, пришедший за справкой. Опалин вздохнул, подошел к одной из бумажных куч, снял сверху пачку документов, на которой серела спрессованная пыль, и чихнул шестнадцать раз подряд, после чего ладонью стер пыль (она настолько слежалась, что просто так не стряхивалась и не сдувалась) и вернулся за стол.
Сразу же ему попалось дело об убийстве в Московской губернии какой-то местной роковухи, без фотографий, но с планом местности, где был обнаружен труп.
Документы были заполнены на дичайшей смеси старой и новой орфографии, да еще с большим количеством ошибок, которые заметил даже Опалин, сам не слишком сильный в грамматике. Забыв, что ему надо было только кратко описать суть, он перелистывал страницы, некоторые места перечитывая по несколько раз, и увлекся настолько, что ему стало казаться, будто всех этих людей он видит воочию.
Вот деревенская кумушка, которая клянется, что ничего не знает, а в следующую минуту вываливает ворох сплетен; вот мельник, само собой, кулак, который подмял под себя все мельницы в округе; вот покорный муж, который был под башмаком у убитой жены; вот местный раскольник, и местный юродивый, и местный пьяница, пропивший все, что только можно, и местный священник, давно махнувший на все рукой. Опалину довелось в детстве пожить в деревне, и кое-что он еще помнил – даже так: чувствовал всем своим нутром.
Прежде чем дочитать до конца, он решил, что всему виной покорный муж – опыт научил Ивана, что многие, очень многие беды на этом свете происходят именно из-за слабых, малодушных людей. Но посланный в губернию агент открыл, что действовали жены деревенских – сговорились, собрались и забили жертву до смерти. Последняя бумажка в деле была заполнена другим почерком, и в ней сообщалось, что местным жителям рвение агента пришлось не по нутру: они подожгли избу, в которой он поселился, и он получил серьезные ожоги.
Из бумаги этой также следовало, что агенту было всего 16 лет, и Опалин ощутил прилив сочувствия, – такой, что ему даже стало жарко. Он еще плохо умел отделять себя от обстоятельств, пусть даже они имели место несколько лет назад и никак его не коснулись, – и со вздохом принялся составлять опись, не переставая ломать голову над тем, что с этим агентом стало потом.
