— Почему я должен за тобой бегать, Ассоль?! — рявкнул он неожиданно и ударил кулаком по столу, из-за чего я вздрогнула, а мама даже не шелохнулась.
— Наверное, потому что любишь её, — ответила мама меланхолично. — Если бы у Жасмин была хоть четверть той любви, которую ты даёшь Ассоль, она бы не была сейчас столь несчастна.
— Не неси чушь! — нервно бросил папа. — Я люблю обеих своих дочерей.
— Нет, — тихо усмехнулась мама. — Не обеих. Жасмин ты выдал замуж, когда ей едва исполнилось восемнадцать. Ассоль уже двадцать, скоро двадцать один, и ты очень долго и тщательно подбирал ей жениха.
И выбрал друга, а не какого-то левого деспота при бабках, как было для Жасмин. Только с Ассоль ты играл вечерами, только с ней ты позволял себе дурачиться, ездить на велосипедах, и даже прогуливать школу ради аквапарка или полёта на воздушном шаре. Ей всегда было позволено больше, чем Жасмин. Из наших дочерей только Ассоль знает, что такое папина любовь. Жасмин знала, только количество репетиров и только то, что ей нужно очень сильно постараться, чтобы папа заметил хоть малейшее её достижение.
Да даже если заметит, то максимум, что сделает — погладит по голове мимоходом и даже в глаза не заглянет. И даже сейчас… Пропади Жасмин, ты бы поручил её поиски охране и просто ждал отчёт, а Ассоль ты искал сам и поехал за ней лично. И не смей мне после этого рассказывать, что ты любишь своих дочерей одинаково. Только у одной из них был и есть папа, и это точно не Жасмин.
Мама с бокалом в руке вышла из-за стола и ушла на второй этаж в свою комнату.
Я осталась сидеть, как пришибленная пыльным мешком. Только сейчас я осознала всё то, чего раньше никогда не замечала и не понимала. Я считала, что только я самая несчастная и обделенная, и никогда даже близко не предполагала и не видела, насколько сильно страдает Жасмин. Она всегда мне казалась кроткой, послушной и самой лучшей, но я никогда не подозревала, что всё это только для того, чтобы папа её заметил.
Папа во главе стола тяжело дышал, а затем со звериным рыком резко смахнул со стола всё, до чего мог дотянуться.
В целости осталась только бутылка виски. Встав, он с опущенной головой смотрел на то, что разбил, а затем поднял на меня взгляд, в котором читалась усталость и что-то такое, что могло бы напомнить слёзы, но едва ли папа способен на такие сантименты.
— Иди спать, Ассоль, — выронил он тихо.
В этот раз я не стала с ним пререкаться. Молча кивнула, вышла из-за стола и поднялась в свою комнату.
Здесь всё осталось неизменно.
