Закрыв глаза, я могла почувствовать магию, которая из нее била буквально ключом — достаточно приличный резерв для смеска.
И все равно она меня к себе не подпускала, никак.
В конце концов Лайтвуд решился отпустить уздцы и дать лошади понырять, поноситься по мелководью, поваляться в прибрежном иле.
Я попыталась подойти ближе и забраться ей на спину, но лошадь тут же скинула меня в воду и довольно заржала, встав на дыбы.
На ее месте я бы поступила так же.
Стоп.
И как я раньше не догадалась?..
Лошадь ведь темная, как я.
Ну и что, что привел ее Лайтвуд?
Она — темная, а значит, выстраивать с ней связь нужно, как с темной.
Играть, нападать, неволить, обманывать, давать заботу исключительно, чтобы привязать к себе. А я-то пыталась уговаривать... Совсем разума лишилась, вся голова занята помолвкой! Чтоб ей к Проклятому провалиться.
— Дайте-ка мне уздечку, — скомандовала я Лайтвуду.
Какое-то время мы с лошадью играли: она пыталась меня утопить и искусать до крови, я — влезть ей на спину.
Игра нравилась, в общем-то, нам обеим, я была в этом уверена.
Когда я подняла повыше уздечку, лошадь возмущенно заржала, отпрыгнула подальше, но я была проворнее. Схватила ее за гриву и наконец забралась на спину, крепко обхватив толстую шею руками.
В злобном ржании мне послышалось что-то вроде: “Ах, так?”
Игра вышла на новый уровень, я наглоталась воды и отбила все тело, раз за разом падая в воду и ударяясь о дно.
Мои волосы после таких игр намокли, в них запутались водоросли и ракушки, одежда стала тяжелой.
В конце концов, когда я уже была на последнем издыхании, лошадь, кажется, сдалась (хотя, скорее, сделала вид) — должно быть, тоже устала. Только фыркнула напоследок, пока несла меня к берегу. Должно быть, это значило что-то вроде: “Я еще отомщу”.
Месть — это хорошо. Мало что связывает крепче.
Наше с ней знакомство официально можно было считать состоявшимся.
Я чувствовала нити магии, которые уже потянулись от меня — к ней, а от нее — ко мне и не могла в это поверить.
Кажется, получилось.
— Назову тебя Лихорадка, — решила я, поглаживая блестящий черный бок, облепленный песком. Лошадь лежала на берегу, наполовину погрузившись в воду, я сидела на корточках рядом.
В ответ на мои слова она презрительно фыркнула.
— Любовная? — спросил Лайтвуд, отряхивая от ила белоснежные когда-то брюки.
— Смертельная.
Я отошла подальше от берега, собрала несколько сухих веток и развела костер, усевшись на какую-то старую корягу.
