Слышал сухой шелест ветра, гуляющего по вязкому песку пустыни.
Безбрежье, зной и… безмерно любимое им одиночество.
В последнее время ему мешали спать воспоминания. Чёрным вороньём они кружили над головой, обрушивались на плечи, душили. Он чувствовал, как по капле из него вытекает жизнь.
Сколько он здесь? Год, два, вечность? Почти год. А уже устал от лжи и лицемерия, от доступности того, что должно оставаться недостижимым, от осознания того, что бессилен что-либо изменить.
Душа изболелась от вида истреблённых и стёртых с лика земли древних городов, разграбленных, осквернённых святынь.
Грязный воздух, грязная вода, грязные помыслы, грязные желания — грязный мир, громадный и опасный. И только одно имеет в нём значение — золото. Его власть безмерна. Оно открывает все двери, как в недосягаемые простым смертным чертоги, так и в людские души. Открывает двери храмов.
В этом мире нет места, куда ему хотелось бы вернуться.
Нет никого, к кому хотелось бы вернуться.
Нет окна, в котором горел бы свет в ожидании его.
Нет никого, кто бы его ждал.
У сердца приютилась щемящая боль, уводя в воспоминания. Прошлое гналось за ним, преследуя, нагоняя.
Шамси скучал по сыну, своему Наки. Он плохо помнил его мать — рабыню из Эпира, с робкой улыбкой и кротким нравом. Она погибла по нелепой случайности, когда сыну не исполнилось и двух лет. Наки унаследовал её глаза цвета вод Ионического моря, чёрные как смоль волосы и ослепительную улыбку.
Его звал долг отца. Он стал испытывать острую потребность принять участие в устройстве будущего сына, не полагаясь ни на кого — пока полон сил, пока может держать оружие в руках.
Было ещё одно воспоминание: настойчивое, тёмное, невыносимое. Его пробудила женщина, по его воле оказавшаяся на его пути.
Если бы не сегодняшнее падение на обледеневших ступенях…
Если бы он не вдохнул аромат её тела — потерянный, забытый…
Если бы не почуял её влечение к нему — неосознанное, смутное, — пагубное для него, завладевшее его помыслами, вскрывшее давно зарубцевавшуюся рану.
Вэлэри… Он помнит их первую встречу. Помнит всё, связанное с ней.
Шамси неохотно признался себе, что хочет видеть её снова — чужую жену, недосягаемую и оттого желанную до помешательства, до режущей боли в теле. Он помнит её запах, жар тела, когда держал в руках. Помнит глаза, горящие праведным гневом, вперившиеся в него с отчаянным безрассудством."
"Смиренно признался себе, что скучает и по ней.
Он дотянулся до бутылки с коньяком. Горькая жидкость опалила гортань.
