Святой Грааль

С него капала кровь, но Горвель несмотря на ужас и отвращение, заметил, что наконечник стрелы выглядел не железным — блестел странным серебристым металлом, словно лунный свет!

Карганлак странно всхлипнул, вскинул руки, будто хотел ухватиться за пораженное место. Пальцы расжались, раскаленный прут выпал прямо на голую грудь Горвеля. Карганлак качался взад-вперед, нависая над распростертым Горвелем, затем медленно повалился навзничь. Тяжелое твердое тело ударилось с такой мощью, что земля дрогнула и качнулась.

Хазэры неверяще смотрели на несокрушимого вождя, лицо которого было теперь залито темной кровью, а из булькающей массы, где была глазница, поднимались кровавые пузыри. Бессмертный Карганлак, ужас и полубог племени, надежда на воскрешение былой славы… лежит в пыли, мертвый как придорожный камень!

Вдруг кто-то завизжал в диком страхе, повернулся и бросился бежать. Другие пятились, не отрывая расширенных глаз от поверженного вождя, у них вырывался страшный вопль. Лишь потом разворачивались, бежали, не разбирая дороги.

Всюду шлепали босые ноги, поднялась удушливая пыль, загремели камни. Обезумевшие хазэры карабкались в гору, позабыв про коней, брошенные вещи, стойбища, пленников.

Роланд и его мародер перестали сыпать проклятия, вертели головами, смотрели вслед бегущим. Горвель стонал сквозь стиснутые зубы — проклятый хазэр уронил раскаленный прут на голое тело, и прежде чем остыло, выжгло бороздку. Он дышал запахом собственной горелой плоти!

Когда стих топот ног, появился друг сэра Томаса, странный паломник.

Шел неторопливо, по сторонам не смотрел, лук и колчан со стрелами высовывались из-за плеча. На ходу вытащил нож, двумя легкими движениями перехватил веревку на руках Роланда. Вожак мародеров вытаращил глаза:

— С чего так драпанули? Их же три десятка!

— Карганлак для них живой бог, — объяснил Олег. — Они без него — прах.

Второй мародер, растянутый на кольях, выматерился, сказал со злой усмешкой:

— Святой отец, а ты знаешь, как с ними обращаться! Знаешь… Наконечник на стреле не железный, а серебряный! Я такие штуки примечаю.

Роланд, морщась, массировал вспухшие запястья, с трудом согнул затекшую спину, принялся освобождать ноги:

— Дикари!.. Мы, солдаты императорской гвардии, сражались бы до последнего человека. Жив император или пал, но мы — личности! Не дикая толпа.

— Вот что, личность… Вон там около сотни коней хазэр. Нет, вдвое больше. Без седел, но так принято.