Сжигая запреты

Прежде чем начать говорить, хватаю Маринку за руки, стискиваю тонкие кисти и припечатываю их к черной, от толстого слоя сажи, поверхности стола. Не могу допустить, чтобы она в какой-то момент убежала. Когда встречаемся взглядами, она это, должно быть, понимает – вздыхает и содрогается.

– Расскажи мне все с самого начала, – прошу не особо ласково.

Все еще немного давлю, иначе сейчас не получается.

Она опускает взгляд. На миг застывает, будто приходится задуматься.

Я только этого и жду. Принимаю, несмотря на то, что по эмоциям там буря несется.

– Что именно, Дань? Что тебя интересует? – выпаливает быстро, но приглушенно.

– Все, что касается нас, Марин, – заявляю прямо и уверенно. Сам же задаю старт: – Когда ты влюбилась?

Руки Чарушиной под моими ладонями вздрагивают. Машинально усиливаю хватку и, мотнув головой, прошу ее не обрывать контакт.

– Ты двинула меня кулаками в грудь, – вспоминаю я, ощущая, как по коже озноб летит.

– Конечно, двинула! – подтверждает Маринка, повышая голос. – Мне было одиннадцать! Я от страха там чуть сама не умерла! А вы стояли и продолжали ржать, тогда как у тебя не переставала литься гребаная кровь!

Меня и сейчас подрывало расхохотаться. Но не потому, что мне было смешно. А потому что я вдруг резко почувствовал себя счастливым.

Она любила меня уже тогда.

– Потом появился папа и стопорнул этот дурдом, сказав тебе немедленно собираться в больницу. Вы уехали, а я со своими переживаниями осталась! Много чего успела передумать. Меня так сильно трясло! Пока ты не прислал мне селфи со своей наглой, заштопанной и, слава Богу, здоровой физиономией, – вытолкнув это с очевидным ехидством, Маринка разрывает наш зрительный контакт, чтобы упереть свой взгляд в край стола.

– А я, знаешь, когда? – перенимаю эстафету, чтобы дать ей возможность отдышаться, хотя сам-то едва дышу. Кислород, попадая в легкие, сходу воспламеняется. – Мое осознание разрушило меня до основания, – признаю это и замолкаю, пока Маринка, встрепенувшись от любопытства, не поднимает взгляд.