Сжигая запреты

– Я вырос среди голых тел и бесконечного траха.

Кобра цокает языком, вздыхает и с сожалением отражает:

В курсе? Кто сказал? Чара? Или… Сама?

Я пропускаю аварийные сирены. Меня тупо, без каких-либо сигналов ведет и начинает с бешеной скоростью раскручивать.

– Я в этом тоже участвовал, Марин! С ними все начиналось! Именно поэтому я никому не рассказываю о своих первых опытах! Именно поэтому я никогда не хотел плодить эти уродские гены! Именно поэтому я так долго боялся любить тебя! Невзирая на то, что меня от самого себя тошнит, Марин, одна мысль, что ты почувствуешь ко мне подобное омерзение, вызывает панический ужас!

Не замечаю, что ору – плотину прорвало.

– Я, блядь, ненавижу, когда кто-то гонит шутки насчет моей ебливости! Во мне есть до хрена чего, кроме этого! До хрена, Марин!!! Потому я и люблю! Я люблю тебя! Я умею любить!!! И пусть моя любовь уродская, она, блядь, посильнее любой ванильной будет! Ради тебя я всего себя перекроил, Марин! Полностью!

Замолкаю, когда поток иссякает.

Чаруша вырывается… Я задерживаю дыхание и разжимаю руки. Прикрываю глаза, чтобы не видеть того, как она уходит. Внутри будто вакуум образуется. Ничего не осталось. Все, что было, выдал.

Тепло кожи… Нежность касания… Сладость дыхания… Маринка у меня на руках. Продолжая плакать, обнимает изо всех своих сил.

Сердце, срываясь, оглушающе бахает в ребра. Я совершаю вдох и чувствую, как по-новой запускаются все необходимые процессы организма.

– Я этого не знала… Этого я не знала… – причитает, посекундно всхлипывая. – Ты – не урод! Нет! Ты… Ты… Ты не вызываешь омерзения! Это они все больные! А ты… Ты мне очень нужен, Даня!!! И твоя любовь… Она самая лучшая! Самая желанная, Дань! Клянусь!

Иногда, чтобы жить дальше, приходится умереть.

– Насчет пасхалочки, Динь-Динь? – выталкиваю полудохлым хрипом.

– Ну?.. – уже через мгновение откликается.

– Ноль. Один. Ноль. Семь. С хвоста по парам. Прыгаем. Будешь в белом?

Знаешь, какой из Богов сейчас ликует внутри меня?

После всего, что выдали, нам обоим требуется передышка. Но больше не нужно одиночество. Напротив, не хочется разлепляться. Однако мы с Чарушиной едва ли не полностью в саже. Трогали ведь друг друга грязными руками. Маринка вообще как зареванный трубочист – мокрая и черная.