Сжигая запреты

– Я всегда любил тебя больше, чем остальных Чарушиных… Просто ты… Ты для меня всегда была особенной! Когда ты еще носила брекеты… Когда ты еще не выговаривала «р»… Даже когда ты еще моего полного имени произнести не могла! И бесил я тебя постоянно, только потому что был зависим от твоего внимания! Если я терял его, у меня внутри все зудело сделать что угодно, лишь бы ты снова смотрела на меня! Только на меня, Марин! Я жадная скотина. Я помешан на тебе всю свою жизнь!

Резко замолкаю, когда она вдруг стремительно оборачивается.

Встречаемся глазами, и жизнь обрывается. Застываем, вглядываясь друг другу в души. Вытягиваем все, что можно. И ныряем друг в друга без остатка.

– Ты все это серьезно? – шелестит Маринка. – Все, что ты сегодня сказал… Все серьезно, Дань?

Несколько задевает, что она сомневается. Но, наверное, после всего, что мы перенесли, и это нормально.

– Конечно, серьезно, Марин, – заверяю, толкаясь лбом в ее переносицу. Захватываю сладкое дыхание, прежде чем добавить: – Знаешь же, что я попусту никогда не болтаю.

– Знаю… – соглашается она. Даже кивает усердно, прочесывая мне лоб. – Но… В это так трудно поверить, Дань… Седьмое января… Белое платье… Твоя любовь… Мой ребенок – наш… – точно так же, как волнение ломает ее голос, оно перебивает и мое тело. Содрогаюсь, не в силах ни тормознуть, ни скрыть это движение. – Наш же? Я правильно поняла? Я все правильно поняла, Дань? Скажи, пожалуйста!

Нуждается, чтобы я это озвучил.

– Знаешь, какой из Богов сейчас ликует внутри меня? – откликаюсь я.

– Бог тщеславия, Марин… – первую часть выговариваю с трудом. После же, напротив, словно срываюсь. Остановиться не могу, частым хрипом долблю: – Знаешь, из-за чего он сегодня весь день куражится?

– Из-за чего, Дань?.. – протягивает едва слышно.

– Из-за того, что ты от меня беременная, Марин.

Это… Это охренеть какое заявление!

Толкаю его, на долгое мгновение задыхаюсь и вдруг начинаю смеяться от того самого счастья, что глушил на берегу.

Чарушина же… Она то порывается смеяться со мной, то всхлипывает, то пытается что-то говорить. При этом пару раз стукает меня кулаком в плечо. Туда же целует, размазывая по коже горячие слезы. Обвивает руками. Обнимает так, что у меня сердце раздувается и начинает трещать по швам.

– Ты, Марин! Маринка!!! Ты беременная! – топлю на максималках после очередного вздоха.