Сжигая запреты

Не давала бы ничего спокойно сказать. Перебивала бы и передергивала каждую фразу. Сейчас же… Все слова в его присутствии разбегаются. Да и искать их особого желания не возникает.

– Дань, – от Лизиного мягкого и от природы нежного голоса у меня отчего-то выступают мурашки. Как это чаще всего случается, реагируют все. Ей не нужно кричать, чтобы быть услышанной. Одно лишь тихое слово, и все разом стихают, сосредотачивая на ней свое внимание. Шатохин тоже. Взгляд на него веду бесконтрольно, да так и застываю. – А расскажи подробнее, что ты там делал.

Если можно, конечно…

В ожидании ответа невольно смотрю на его губы. И тут же, в надежде заблокировать очередную порцию рванувших из тайных закромов памяти кадров, прикрываю глаза. Но процесс уже летит, в темноте под веками сыплет яркими картинками наше горько-сладкое прошлое: как эти губы бесстыдно и решительно касались, как горячо целовали, как нетерпеливо ласкали… Противясь этим воспоминаниям, так же быстро распахиваю глаза.

И вдруг сталкиваюсь взглядом с Даней.

В сердце вспышка, будто разряд в пять тысяч вольт. А за ним – ударная волна, разрывающая мою грудь на микрочастички, не оставляя живых тканей.

Ну что за смертельная хворь?!

Казалось, больше такого не допущу. Ни с кем и никогда. А с Даней Шатохиным и подавно! И вот… Один его взгляд, и взрыв.

– Да ничего такого, Лиз, – проговаривает он медленно, будто слегка растерянно, но все же раньше, чем я сама вспоминаю, что мы в этом помещении не одни. И снова в моей груди целый ураган проносится, распознать не в силах, что за чувства он несет.

Восторг от Даниного очевидного замешательства? Разочарование? Огорчение? Удовлетворение? Безумное волнение? Или все вместе? – Как ты уже, наверное, поняла, я жил в буддистском монастыре…

Подскакиваю для самой себя неожиданно.

– Можно, мы уже пойдем? – перебиваю резко.

Данин взгляд уходит в сторону, на Никиту. Быстро, почти мимолетно он его припечатывает и возвращается обратно на меня. И вот тогда я вижу в его глазах то, чего весь день добивалась моя истерзанная душа: ярость, ревность и боль.

Эти чувства у бессердечного Даниила Шатохина, если прорываются, являются такими сильными, что сметают все внутри меня.

Выживаю на инстинктах.

Хорошо, что родители не пытаются задержать.

– Ну, идите, раз горит, – отвешивает свое шутливое позволение папа.

– Спасибо! Всем приятного вечера и спокойной ночи, если уже не увидимся, – тарабаню, прежде чем разорвать последний зрительный контакт с Шатохиным и покинуть столовую.