Сжигая запреты

– Умею я любить! Умею!!! Посильнее вас, сука, всех, вместе взятых!

Я, мать вашу, понимаю, что нам не по пятнадцать. И даже от восемнадцати далеко. Но эмоции сильнее рассудка. Вот и таскаемся по периметру, шарпая друг друга и сотрясая. Пока я не рублю Тоху головой в лобешник. Заваливаясь на землю, агрессивно взбиваем дорожную пыль. Ее на обочине оказывается неожиданно много.

Я, естественно, машу кулаками без разбора. Но и он меня, сука, тоже в ответ присаживает.

– Никогда больше ты к ней не подойдешь! – рявкаю я.

– Я никогда от нее не отойду! – отражает Тоха с той же силой.

– Сука… Убью тебя! И похуй на все!

– Поборемся! Сам тебя, на хрен, убью!

Черт знает, чем бы все на самом деле закончилось. Но в тот момент, когда я в очередной раз оказываюсь сверху на Шатохине, у обочины рядом с нашими тачками тормозит прокурорская телега, и на улицу с криками выскакивает Ринка.

– Не смей его бить! – вопит так истошно, что я замираю.

Тоха, воспользовавшись этой заминкой, тупо отталкивает меня в сторону, заставляя шмякнуться задницей в пыль.

Марина приземляется рядом. Но… Бросается она не ко мне. Прочесав коленками припорошенную грязью траву, склоняется над Тохой.

Мне, конечно, разрывает нутро.

Еще до того, как Рина, горько всхлипнув над его ранами, поворачивается ко мне, чтобы прокричать:

– Если ты еще хоть раз так сделаешь, я с тобой до конца жизни разговаривать не буду!

Еще до того, как она, припадая к Тохиной груди, принимается целовать его кровавые ссадины и рассечения.

Еще до того, как Тоха, зажмуриваясь, останавливает ее, прижимая к себе настолько крепко, что у меня дух захватывает.

Трудно выразить все, что я в тот миг испытываю. Я вдруг впервые в своей чертовой жизни чувствую себя вселенским злом, препятствующим счастью двух отчаянно влюбленных людей. Мне от этого чувства плохо и одновременно хорошо. Выжигает нутро. И очень быстро там становится пусто.

Когда я поднимаюсь, сестра с Тохой все еще лежат на земле.

Застывшим у обочины пацанам я даже махнуть не в состоянии. Просто сажусь в машину и уезжаю.

Страх ее потерять – все, что я чувствую, пока идет разговор с Чарой. Умом догоняю, что эти опасения лишены всякой силы. Не может Тёмыч вывесить запрет на наши отношения. Не обладает он такими, черт возьми, полномочиями. Но на фундаменте тех же заскорузлых детских травм меня адски раскачивает и вовсю, мать вашу, трясет.

Мозги работают туго. Горю только эмоциями.

Понимаю, что без Маринки жить не смогу. И готов любыми способами за нее бороться.