Сжигая запреты

Хотя кому это в принципе может нравиться?! Но, блядь, как бы там ни было, вина есть на мне, и я это осознаю. Потому-то и не шлю его в очередной раз на хрен.

Пытаюсь понять, что бы я чувствовал, окажись на его месте. Легко получается. Все-таки девчонки Чарушины мне реально как сестры. Я бы за любую из них порвал. А за Маринку – подавно!

– Да сука же ж… – продолжает Чарушин, выписывая на этих четырех словах столько шипящих и свистящих звуков, что спьяну даже смешно становится. Но когда его голос срывается, и он просто качает головой, преодолевая очередную волну эмоций, хохот так и застревает на выдаче.

– Да… – бормочу, опуская взгляд вниз на столешницу. Выдыхаю перегретый в груди воздух. Пытаюсь вдохнуть свежий, но несмотря на то, что на улице достаточно прохладная ночь стоит, остыть никак не удается. – Тёмыч, а кто это придумал, а? Коброй ее называть… – вскидывая голову, вглядываюсь в его подранное лицо.

– Я придумал. Кто еще?

– Ни хрена, – отсекаю ровно и уверенно. – Первым так назвал Маринку я, а ты за мной стал повторять позже.

– Я? За тобой? – выкатывая грудь, раскидывает в стороны руки. – Да я тебя ссать стоя учил.

– А я тебя ебаться. И че?

Не в прямом смысле, конечно. Хотя во время тройников наверняка и на практике какие-то фишки показывал. Но изначально имею в виду теорию, которой делился со своими лучшими друзьями – Бойкой, Жорой, Филей и, собственно, Чарой.

– Сейчас молчи про еблю, – цедит Чарушин. – Как подумаю, что ты всю хрень с моей сестрой проделываешь, желание убить тебя затмевает все!

– Закрыли. Разливай, – сухо командую я.

Чара не медлит. Наполняет стопки.

Быстро опрокидываем. Морщимся, потому как шестой полтос без закусона не то чтобы не залетает… Он, блядь, проваливается в нутро с горючим жжением.

– Я люблю ее, – выдаю, пока Чара пытается отдышаться. Сам же в это время жадно хапаю кислород. – Всегда любил. С самых сопливых лет, понимаешь? Не так, как вы все, – признаюсь в самом важном соответствующим голосом – на повышенных интонациях и с множеством различных эмоций. Мать вашу, да во мне реально будто дерево изобилия разрастается. Оно и дает плоды – чувства, от которых меня, блядь, трясет как суку.