Сжигая запреты

– Думаешь, я хотел этого? Думаешь, не сопротивлялся? Думаешь, не проанализировал все сотни раз, прежде чем принять решение? Для меня Маринка особенная. Моя особенная! Моя! – бью себя в грудь, и насрать, как это выглядит. – Я не буду сравнивать ее с твоей Лизкой или с Центурионшей Бойкиной, или с Лией Филиной. Знаешь почему? Потому что я, сука, уверен, что у нас все сильнее! У нас все с сопливых! Это больше, чем секс! А я о нем знаю немало, – бомблю так, что дыхание под конец срывается. Резко втягиваю новую порцию кислорода и на контрасте спокойно подытоживаю: – У меня все.

Ожидаю в ответ какой угодно реакции, но только не молчания. На Чарушина это совсем не похоже. Но он не говорит ни слова. Только взгляда с меня не сводит. Изучает придирчиво, будто я вдруг на его глазах обратился в какое-то экзотическое животное. Удивляю его. Никак не налезает то, что я сейчас выдаю, на то, что транслировал раньше – по сути всю свою жизнь. Понимаю это, потому и пытаюсь, блядь, достучаться. А так бы ушел давно, и пусть бесится, сколько душе угодно.

– Верю, – изрекает Чарушин. Я застываю, потому что для меня это опять-таки оказывается неожиданным. – Вижу, что горишь тем, что говоришь, – только когда он это озвучивает, понимаю, насколько для меня было важно донести до него, наконец, свои чувства. – Но, блядь… Тоха… Какого хрена ты не сделал все по-человечески? Если бы ты сказал мне, что любишь Ринку, и что хочешь быть с ней, дело бы совсем иначе пошло. А ты все втихаря. За моей спиной.

– Блядь, Чара… – выталкиваю, упрямо качая головой. – Это все хорошо рассуждать на словах. Особенно постфактум. А в реале… Сука, ты же сам знаешь, что далеко не всегда все по совести получается.

– Знаю… – соглашается, но звучит при этом взбешенно.

Потянувшись за бутылкой, распределяет остатки водки по стопкам.

Принимаем. Выдыхаем. Снова молчим.

– Ладно. Живи пока, – заключает Чарушин после паузы. – Но имей в виду: обидишь – урою.

Это то, что я готов принять.

– Продолжишь рожу при встрече кривить? – спрашиваю, когда встаем из-за стола. Не могу сказать ему, что хоть Маринка и стала для меня первым номером, дружба с ним тоже важна. Как бы я ни метался, хотелось бы ее сохранить. – Теперь только так?

Чара не отвечает. Но вдруг опускается обратно в кресло. Стягивает со стойки новую бутылку. Открывает. Разливает.

Я сажусь и поднимаю рюмку.

Наверное, это своего рода перемирие.