Сжигая запреты

Это… Это то, что я думаю?

Что он мелет? Снова мозги мне пудрит? Зачем?

– Я… – хриплю едва слышно. – Я, пожалуй, промолчу.

Он расстроен? А что мне сказать?

– Это… Это я просто не хочу портить.

– Пиздец, Марин, – припечатывает Шатохин в ответ.

Я цокаю языком и тут же завожусь.

– Обидели Бога Похоти! Конечно, пиздец, Дань! Полный пиздец!

Он тотчас к себе разворачивает.

– При чем тут обидели? – впивается взглядом. – А из нормального, значит, нечего сказать? Так получается?

Театрально развожу руки.

– Получается, что так!

– Я тебя сейчас… – цедит, надвигаясь.

– Я тебя сейчас придушу, блядь!

– Делай, что хочешь!

И он делает. Не убивает, конечно. Совсем не этого ему на самом деле хочется. Он меня ласкает. Губы, шею, грудь, живот, промежность, ноги – все мое тело. Заставляет еще четырежды кончить. И сам раз за разом заливает со всех сторон спермой. И так до самого утра, пока я изнеможденная, вспотевшая и липкая не атакую кровать. Больше нет сил, даже на то, чтобы помыться.

– Все? – звучит откуда-то издалека разочарованный выдох Шатохина.

– Все. Надеюсь, завтра какой-то нормальный Бог будет.

– Завтра, да. Непременно, Марин. А у сегодня еще восемнадцать часов осталось. Я не все тебе рассказал. Когда проснешься… – последнее, что я слышу, прежде чем отключиться.

– Не спишь? – шепчу, продирая каким-то странным вибрирующим хрипом не только горло, но и душу.

В чертовой хижине темно, словно в пещере. Видеть Маринку возможности нет, но я улавливаю, как меняется ритм ее дыхания, и ощущаю, как напрягается тело.

Я шумно вздыхаю. Приказываю себе притормозить. Но руки будто своей жизнью живут – упорно скользят Чарушиной на живот. Растопыривая пальцы, зачем-то всю площадь закрыть стремлюсь. Вроде согреваю, но чувствую, как гладкая кожа покрывается мурашками.

– Замерзла? – тем же глухим шепотом спрашиваю.

Вдох-выдох. Придвигаюсь всем телом. Она, и правда, холодная. А я весь горю. Сталкиваясь температурами, содрогаемся. Дыхание так же двусторонне сбивается и набирает частоту.

– Маринка… – выдыхаю на заданной высоте, не используя голосовые связки.

Совсем тихо, но четко и сознательно разбиваю сгустившийся между нами воздух. – Нравится с тобой просыпаться… После сна ты ощущаешься мягче, беззащитнее… Пахнешь ярче… – едва это говорю, Чарушина просовывает мне под руки ладони. В попытках отстранить, невольно задом еще сильнее в меня вжимается. Вскрикивая, замирает. Я сиплю какую-то неразборчивую херню и толкаюсь пульсирующим членом ей между ног.