Та, что правит балом

Забрал денежки, открыл свое дело, начал, так сказать, новую жизнь и сам собой гордился: вот я какой молодец. Только как волка ни корми, он все равно в лес смотрит. Так и я. Волчье нутро дало себя знать. Года через полтора заявился ко мне человечек, предложил выгодное дельце: пришить одного дядю. Я вообще-то знал, что меня найдут, и нисколько не удивился, даже обрадовался — спокойная жизнь с уплаченными налогами нагоняла тоску, я не видел в ней смысла.

— А какой смысл в убийствах? — удивилась я.

— Никакого, — покачал он головой.

 — Я тебе больше скажу: его, наверное, нет вообще, во всяком случае искать замучаешься. Хотя.., может, и есть. Например, можно в монастырь податься, грехи замаливать. Христос разбойнику, что рядом с ним на кресте висел, пообещал царство небесное. Хрен знает, чем он тридцать три года занимался, может, тоже наемничал, оттого у него такая любовь к разбойникам. Одна заблудшая душа ему много приятней десятка преданных.

— Разбойнику он обещал царство небесное за его веру.

— Помню, как же. Так я тоже поверю. Попозже. Сейчас к монашеству я еще не готов, а потом как знать. На кровавые деньги отстрою монастырь — их сейчас, ободранных и разграбленных, стоит по всей России в большом количестве, — отстрою и удалюсь от мира при первых признаках импотенции, воздержание мне совсем не дается. Надеюсь, до этого еще далеко. Ну, как тебе моя история? — хмыкнул он.

— Не лучше других, — в свою очередь пожала я плечами.

— Твою историю я знаю, — вдруг разозлился он. — Папаша профессор, единственная дочурка от безделья подсела на наркоту, взяли тебя с кило героина и определили в места не столь отдаленные.

Вернувшись оттуда, ты сразу же спуталась с Ником. Вот уж мразь, но тебе понравился. Впрочем, о вкусах не спорят. Потом ты перебралась в постель Рахманова, а он усердно подкладывает тебя под врагов и приятелей. Все верно, или у тебя есть другая история?

— Нет, — покачала я головой, беря из его рук апельсин. — Все так.

— Ну, вот, мы с тобой прекрасная пара, — засмеялся он.

— Откуда у тебя такое имя — Гадюка-Ден? — спросила я.

— В Дена из Дениса сократили еще в училище, у нас любили давать прозвища. А Гадюка — с войны, — засмеялся он, пристально глядя на меня. — Получил я такое погоняло не потому, что гад ползучий, как ты, должно быть, решила, а потому что проползти на брюхе мог там, где другим не удавалось проползти, и лежать среди камней долго-долго, чтоб потом вдруг ударить: раз — и нет одного из врагов.