Когда ты успокоишься, Тагир Юсупов? Прекратишь изводить меня и портить жизнь? Ты можешь и дальше пытаться собрать осколки разбитой жизни, но без меня. Ничего не починить, не склеить. Никогда.
— К двери Наили приставлена охрана, ей выходить запрещено, — добавил в конце, тяжко вздохнув. — Больше она тебя не тронет. Тебе нужен отдых. Иди спать.
Это было произнесено жестко, словно всё произошедшее стало последней каплей. Переполнило его чашу терпения. Долго же ты терпел, Тагир. Надо было почти убить меня, чтобы ты понял, что за змею пригрел под своим боком.
Выдохнула, сосредоточилась и потянула дверь на себя. Мне предстоит серьезный разговор с той, которая когда-то была мне ближе сестры, а сегодня покусилась на святое. Чужую жизнь. Мою.
Иду без сил, еле передвигая ногами и поднимаясь по лестнице. Чувствую, как он буравит взглядом мою спину, но не спешит следом. Остается внизу. Знает, что не желаю его видеть Тошно от него. Голова слегка кружится, но я прохожу по коридору и останавливаюсь у каморки, пытаюсь забыть слова матери, но они занозой засели в груди.
Тагир не соврал. У двери действительно стоял охранник. Новый. Незнакомый мне. И когда Юсупов только успел, ведь мы оба были в больнице? Впрочем, удивляться нечему, он всегда был такой. Делал множество дел одновременно, не упускал ни одной детали.
— Я зайду, — сказала хмурому мужику не терпящим возражения тоном.
Он наклонил голову набок, глаза его расширились, словно он меня узнал, а затем кивнул, отворачиваясь и теряя интерес к моей персоне.
У меня заколотилось сердце, я опустила голову и прикусила внутреннюю часть щеки, и весь нерастраченный гнев так обуял меня, что я толкнула дверь с силой, но руки у меня при этом дрожали от предстоящего серьезного разговора.
— Наиля, — процедила, шагнув внутрь и закрывая за собой дверь.
Больше церемониться я не намерена. Пусть говорит мне все претензии в лицо. Не желаю больше слышать ложь и гнилую лесть, терпеть подставы.
Вот только в ответ на свой хриплый окрик слышу лишь кашель и сипение.
Наиля лежит на животе, а рядом с ней на стульчике покачивается Фаина, обтирая ту тряпицей.
— Госпожа в бреду. Нельзя ей было на скачки ехать, — поясняет мне, когда я подхожу ближе.
Я с горечью усмехнулась, окончательно убедившись. Все в этом доме подчиняются Наиле. И пусть она угрожала этой женщине плетями, но она с такой заботой продолжает заботиться о хозяйке, что это начинает напоминать стокгольмский синдром.
