Тайные тропы

— А как вы сюда попали?

— Это не моя тайна, — сказал Грязнов.

— Вот оно что... понимаю... Вашу руку. Я майор Никсон.

Андрей, переборов себя, подал руку.

— А это? — спросил Никсон, кивнув в сторону Вагнера.

— Это тоже союзник... В его доме я живу со своими друзьями почти год...

— Какая странная коллизия, — произнес Никсон.

На этом конфликт был исчерпан.

Второй постоялец, капитан Джек Аллен, пришел двумя часами позднее и без сопровождающих. Кроме маленького мягкого сака и большой полевой сумки с планшетом, у него ничего не было.

Повесив шинель и умывшись, он попросил разрешения осмотреть дом. С большим интересом он разглядывал архитектурные проекты, развешанные на стенах, и, когда узнал, что Вагнер архитектор, долго и тепло жал ему руку.

Изменил свое поведение и Никсон. Это стало заметно после того, как Андрей рассказал, что сын Вагнера сражается в рядах Советской Армии.

В доме воцарились, как сострил Гуго, «мир и благополучие».

Но у Никсона были свои взгляды, которые он не скрывал и даже старался навязать другим.

Он считал себя победителем и подчеркивал свое право на главенство в доме.

— Такие люди вносят беспокойство в жизнь и превращают все хорошее в свою противоположность, — говорил Аллен про Никсона, когда его не было.

Грязнов и Ризаматов договорились выдавать себя за советских офицеров, заброшенных в тыл немцев со специальным заданием, а свое пребывание в доме Вагнера объяснить тем, что сын Вагнера, перешедший на сторону советских войск, дал им адрес отца, у которого они и нашли приют под видом военнопленных.

Теперь они могли говорить что угодно, не опасаясь быть разоблаченными ни юргенсами, ни марквардтами, ни долингерами, о которых начали забывать.

Окончательного освобождения оставалось ждать уже недолго. Пали Карлсруэ, Кенигсберг, Ганновер, Эссен, Вена, Штутгарт. Войска первого белорусского фронта и первого украинского рвались к Берлину. Скоро должен был настать день соединения союзных войск, день развязки...

С волнением читая ежедневные сводки, Андрей уже мысленно представлял себя возвратившимся домой.

Как хотелось услышать сейчас слово «мир». Именно сейчас, когда близок этот долгожданный день, когда его почти чувствуешь. Андрей ходил по улицам, мечтательно настроенный, прислушивался к разговорам, сам вступал в беседы. Единственно, что омрачало радость, — отсутствие Никиты Родионовича. О нем ничего не было слышно, никто его не видел. «Если он жив, — размышлял Грязнов, — то скоро разберутся и выпустят.