Тайные тропы

— Рибар вздохнул, слова, словно угасая, исчезли где-то в груди, не получая свободы. — Я знаю то, что не знают многие. И я хочу сказать все, сказать ради памяти моей Лолы... Она погибла... из-за них... Ей было только двадцать шесть лет... Она могла жить... жить для наших маленьких...

Ожогин взял руку Рибара и сжал ее.

— Успокойтесь... Горе велико, оно у многих, но скоро оно сгладится, станет легче...

— Нет, нет, нет... Я не верю... все должно быть иначе... Впрочем, вы не поймете меня. Зачем я говорю все это...

Рибар встал и, немного помолчав, заговорил вновь:

— Я прошу о маленькой любезности.

Ожогин поднялся вслед за хозяином.

— Если вы честный человек, то исполните просьбу партизана Рибара... Утром я дам вам письмо. В нем все будет сказано, все, все... Вся правда... Вы должны отдать его. — Рибар смолк.

— Кому-нибудь... Там, в Москве...

Рибар не отвечал. Ожогин взял его за плечи.

— Хорошо, я передам... Обязательно передам.

— Спасибо, — ответил Рибар, — теперь мне легче. Лишь бы только успеть написать.

— Успеете, — успокоил Никита Родионович, — мы улетим завтра вечером или послезавтра.

Рибар тяжело вздохнул.

— Завтра... Если я буду еще здесь, мы на прощанье выпьем вина.

Никита Родионович улыбнулся.

— Вы разве тоже собираетесь в дорогу?

— Не собираюсь, — ответил Рибар, — но боюсь, что это решат без меня.

Извинившись за беспокойство, он вышел.

Ожогин снова лег. На этот раз он заснул.

...Перед рассветом Душана Рибара арестовали.

Мать билась на полу в истерике. Плакали дети. Рибар внешне был спокоен и, пока трое полицейских копались в комнатах, молча сидел на табурете.

— Я ожидал этого. Они опередили меня. Письмо я не дописал, и оно попало к ним. Теперь моя участь решена. Прощайте.

Рибар глотнул судорожно воздух.

Полицейские грубо приказали прекратить разговор.

Гости не могли уже заснуть до рассвета.

— Он унес с собой какую-то тайну, — сказал взволнованно Ожогин.

— Да, он что-то знает, — согласился Андрей.

Алим сидел на полу, обхватив обеими руками колени. В глазах его мелькали злые огоньки, а когда из соседней комнаты доносились детские рыдания, он болезненно морщился.

— Пропадут малыши, — сказал он, — кто их будет кормить. Послушайте, что я хочу сказать, — понизил он голос до шопота и заговорил горячо, страстно. — Нам поверят и нас не поругают.