Такова жизнь

И еще про прилагательное, которое часто предваряет это самое словосочетание – счастливое стечение обстоятельств или трагическое, как сказала Ольга Евгеньевна.

Она думала про профессора Лернера, ушедшего в тайгу и нечаянно, в силу обстоятельств, не спасшего жизнь маленькой Ниночки, про фабриканта Жоржа, оказавшегося неженатым и бездетным. Про своих дальних родственников – Ольгу Евгеньевну и Леонида Евгеньевича, которых она никогда не считала родными и близкими людьми и которые сделали для нее то, что не имеет определения и цены.

И еще ей показалось, что все у них будет хорошо, точно хорошо. Потому что у нее есть надежда, и, значит, можно продолжать жить. Бороться, страдать и все равно жить. И еще что ничего на свете не бывает просто так.

В сумке у Жени затрещал мобильный, и она услышала голос мужа. Он доложил, что заказал три билета в Тель-Авив.

– Три? – не поняла Женя. – А ты что, летишь с нами?

Он удивился ее вопросу и слегка обиженно сказал:

– А ты что, предполагала другое развитие ситуации? – И потом добавил: – Ты когда будешь дома? Мы с Аленкой жутко голодные.

Женя рассмеялась, посмотрела в окно и сказала командным голосом:

– Ставьте греть суп. Да, и еще – почистите-ка картошку! А то все я да я! Обнаглели, ей-богу!

Она сердито захлопнула крышку мобильного, глубоко вздохнула, почему-то улыбнулась и, остановив машину, расплатилась и вышла. Затянув потуже пояс плаща, она надела перчатки, опять вздохнула и посмотрела на небо. Оно было чистым и ярко-синим. Удивительно синим. Под ногами шуршали чуть подмерзшие, побуревшие, потерявшие свою яркость кленовые листья.

«Пройдусь пешком, это полезно», – сказала себе Женя и опять вздохнула глубоко-глубоко и чему-то улыбнулась.

Вообще-то они старались его не беспокоить – только крайний случай, самый крайний, когда без него уже точно было не обойтись. А так оберегали, жалели, понимали, какая непростая у него жизнь. Родное дитя. Дитятко, прости господи, сорока лет. Крупный, полноватый и вовсю лысеющий дядька, если разобраться.

А для них, стариков, как он их теперь называл, конечно же, дитятко. А жизнь и вправду была, мягко говоря, непростой – все неприятности накинулись разом, в одночасье, оскалившись зубастой пастью. Капитализм (хотели – получите), созданный только здесь, на отдельно взятой территории родного государства, которое, впрочем, как всегда, в любые времена оставалось таинственным и пугающим, притягивающим и отталкивающим, загадочным для всех мало-мальски цивилизованных людей.