Там, за передним краем

Я за школьный сектор в райкоме отвечаю. Соглашайтесь. Вместе пойдем». В тот момент позвала бы она меня к черту на именины — не задумываясь пошел бы. А тут — в родную школу, где десять лет учился… Пошел, конечно. Ребята слушали меня с открытыми ртами. И все спрашивали, за что этот орден получил, за что тот… А вечером мы бродили с Аллой вдоль реки. Говорили о разном и о твоих «стеклышках» тоже. Когда рассказывал ей о вылазках в тыл фашистов, пугливо жалась и все допытывалась: разве это не страшно? Короче говоря, за всю неделю я ни одного вечера дома не провел, был около нее.

Мать, соседи даже обиделись: поговорить как следует не удается. Лишь бабушка с понятием отнеслась: пусть, говорит, дело-то молодое. Я ходил как помешанный. Очень мне хотелось узнать, какие же у Аллы глаза. То небо в них, то туча дождевая. Вот уж никогда не думал, что цвет глаз может меняться от настроения. Выражение — это понятно, но чтобы цвет… И еще. Очень искал в них тепло. Все видел — живинку, интерес, лукавинку, настороженность, а тепла не было. Однажды вроде мелькнул огонек, но тут же исчез. Возьму ее порой за плечи — худенькая, дрожит. Боится, что ли?

Неожиданно на макушке сосны, рядом с которой сидели Николай и Вадим, раздалась очередь дятла. Вниз посыпалась кора. Еще очередь, еще…

— Шпарит, что твой пулеметчик, — улыбнулся Вадим. — Ему и патроны жалеть не надо. — Повернулся к Николаю: — Скажи, а ты хоть раз поцеловал ее?

— И она ничего? Ну, к примеру, ладошкой по щеке?..

— Да нет. Такого не было. В последний вечер осмелился, сказал, что люблю ее больше жизни, и просил стать моей женой.

Вот тогда и мелькнул в ее глазах теплый огонек.

Николай поднялся, сломал у сосенки сухой сучок, перегнул его пополам и отбросил в сторону. На скулах у него ходили желваки.

— Согласилась, — сказал он. — Только засмеялась и, кокетливо взглянув на меня, добавила: «Если вернешься Героем».

— Да она что, чокнутая? — удивленно воскликнул Вадим. — У тебя и так вся грудь в наградах. Какого же ей еще рожна надо! Сюда бы ее, хоть на денек.

Узнала бы, чего стоит каждая медаль.

Николаев поморщился:

— Ты подожди, Вадим, не горячись. Может, она пошутила?

— Ничего себе шуточка! — ухмыльнулся Лавров. — Знает, куда метит. — Глянул на Николаева, и сердце сжалось: глаза у того были полны неизбывной тоски, неразделенной боли… И это у разведчика, бесстрашием которого восхищалась вся дивизия!

— Не знаю, Вадим, — сдавленным голосом произнес Николаев, — что со мной происходит.