Одновременно я пыталась записывать идеи для новых романов и устранять пробелы в своих литературных и политических познаниях. Но состояние Лилы так ухудшилось, она так ослабела, что я плюнула на все свои дела и занималась почти исключительно ею. Мать прознала, что мы снова видимся, пришла в дикую ярость, орала, что я ее позорю, и костерила нас обеих на чем свет стоит. Она все еще верила, что может указывать мне, что делать, а чего не делать, и ковыляла за мной своей хромой походкой; порой мне казалось, что она готова влезть в мое тело, лишь бы не дать мне распоряжаться собой.
«Нечего тебе с ней возиться, – бурчала мать, – где ты и где она?! Мало нам сраму из-за твоей книжки, теперь еще со шлюхой будешь дружбу водить?» Я пропускала ее слова мимо ушей. С той минуты, когда я оставила Лилу в комнате, а сама вышла к Энцо и Паскуале, всю ночь просидевшим на кухне, я навещала ее каждый день и пыталась устроить ее жизнь.
Я сообщила им, что Лила больна, что она не может больше работать на Соккаво и уволилась.
Энцо ничего объяснять не пришлось: он давно знал, что на заводе ей не место, что обстановка там ужасная и что с Лилой и правда что-то не то. Но Паскуале воспринял новость в штыки. Утром, когда мы ехали по пустым улицам, еще не успевшим заполниться машинами, он сказал: «Нечего делать из мухи слона. Конечно, жизнь у Лины не сахар, но она ничем не отличается от жизни всех остальных, кого по всему миру эксплуатирует капитал». По своей всегдашней привычке он начал рассуждать о политике, о положении крестьян на юге, рабочих на севере, о проблемах народов Латинской Америки, Африки и северо-востока Бразилии, об афроамериканцах, вьетнамцах и американском империализме.
«Паскуале, – перебила я его, – ты пойми: если Лина не изменит свой образ жизни, она умрет». Но он стоял на своем – не потому, что ему было не жалко Лилу, а потому, что он считал борьбу против Соккаво делом исключительной важности. Лиле он отводил в этой борьбе решающую роль и предпочитал думать, что ее не остановит какой-то пустяковый грипп – она же не я, не мелкобуржуазная интеллектуалка, для которой простуда страшнее политических последствий поражения рабочего движения.
Прямо он мне этого, конечно, не сказал, – я сама сделала этот вывод из его полунамеков и обрывочных фраз и озвучила его, чтобы он не сомневался: я все прекрасно поняла. Он занервничал. Высаживая меня возле дома, он сказал, что ему пора на работу, но что позже мы непременно вернемся к этому разговору.
