Те, кто уходит и те, кто остается

Впрочем, они, бесспорно, приняли меня, согласились на наш брак и не возражали против того, что я войду в их семью, под их опеку, они были готовы укрыть меня за стенами своей родовой крепости, откуда я в любой момент могла выйти на свободу, но куда в случае опасности всегда могла вернуться. Мне пришлось срочно привыкать к новым для себя условиям, а главное – осознать их в полной мере. Я перестала быть маленькой нищенкой, которая трясется над последней спичкой, – теперь у меня этих спичек было навалом. И я вдруг поняла, что теперь способна сделать для Лилы намного больше, чем рассчитывала.

Я попросила подругу показать мне материалы, свидетельствующие против Соккаво, и она покорно отдала мне все, даже не поинтересовавшись, что я собираюсь с ними делать. Я читала и не уставала удивляться. Как точно и содержательно она описала весь этот кошмар! За сухими строчками ее отчета вставали картины чудовищных несправедливостей, творившихся на заводе. Я листала страницу за страницей, а потом неожиданно для себя, чуть ли не по наитию, открыла телефонный справочник и набрала номер Соккаво.

«Алло, это Элена Греко, – уверенным, если не высокомерным тоном представилась я. – Могу я поговорить с Бруно?» Он был со мной очень приветлив: «Как я рад тебя слышать! Я так за тебя рад: видел твое фото в «Риме». Ты молодчина! Читал о тебе и вспоминал, как здорово было на Искье». Я холодно ответила, что тоже рада его слышать, но Искья давно в прошлом: с тех пор утекло много воды, все мы изменились – кто в лучшую сторону, кто в худшую. «Вот о тебе, например, – сказала я, – ходят дурные слухи, хотя я надеюсь, что они ни на чем не основаны». Он сразу понял, к чему я клоню, и принялся жаловаться на Лилу, ее черную неблагодарность и неприятности, которые она ему причинила. Я оборвала его, заявив, что Лиле верю больше, чем ему. «Возьми-ка листок бумаги и ручку, запиши мой номер, – велела я. – Записал? А теперь позаботься, чтобы ей выплатили все, что должны, до последней лиры. Позвонишь мне, когда приготовишь деньги, я приеду заберу. Не хотелось бы, чтобы и твоя фотография украсила газетные полосы, правда?»

Я положила трубку, не дожидаясь его ответа, страшно гордая собой. Я ничем не выдала своего волнения, говорила сухо, без эмоций, ограничившись несколькими фразами на чистом итальянском – сначала вежливыми, затем суровыми. Мне хотелось верить, что Пьетро прав, что я действительно многому научилась у Аделе и, сама того не замечая, веду себя как она.