Из этого я делала вывод, что не случайно он не так давно предложил мне «помолчать», потому что я только воспроизвожу «чужие клише». Очевидно, он и в самом деле не верил, что со мной можно говорить на серьезные темы. Меня это приводило в отчаяние, я злилась, в том числе и потому, что сама разрывалась между двумя взаимоисключающими чувствами, которые, схематизируя, описала бы так: с одной стороны, из-за существующего неравенства для одних (например, для меня) учеба была тяжким трудом, а для других (например, для Пьетро) почти удовольствием; с другой стороны, я считала, что учиться все равно надо, вопреки любому неравенству.
Я гордилась тем, какой путь прошла, и отказывалась признавать, что все мои усилия были бессмысленны и продиктованы глупостью. Тем не менее в разговорах с Пьетро я почему-то упорно твердила только про несправедливость неравенства. «Ты ведешь себя так, – корила я его, – как будто все студенты одинаковы, но нельзя ждать от людей равных результатов, если у них разные возможности, – это настоящий садизм».
Я раскритиковала его даже в тот день, когда он поделился со мной подробностями ссоры с коллегой, человеком на двадцать лет старше, знакомым Мариарозы, который пытался заключить с ним союз в борьбе с университетскими консерваторами. Этот коллега дружески посоветовал Пьетро не быть со студентами таким строгим. Пьетро своим обычным безапелляционным тоном возразил, что он не строг, а всего лишь требователен. Ну, значит, надо быть менее требовательным, уточнил тот, особенно к тем студентам, которые тратят большую часть своего времени на то, чтобы хоть что-то изменить в этой лавочке.
На этом спор перешел в ссору. Я не знаю, что именно сказал ему Пьетро, потому что он имел привычку сглаживать острые углы. Начал он с того, что принципиально ко всем студентам относится с равной долей уважения, а затем обвинил коллегу в двойных стандартах: дескать, тот слишком мягок с напористыми студентами и слишком суров – порой оскорбительно суров – с робкими.
Профессор взбеленился и заявил, что только знакомство с Мариарозой не позволяет ему назвать – и, естественно, тут же назвал – Пьетро кретином, которому кафедра досталась по недоразумению.
– Неужели нельзя было вести себя осмотрительнее?
– Я всегда буду говорить то, что думаю.
– Может, тебе пора научиться отличать друзей от врагов?
– У меня нет врагов.
Слово за слово, и в конце концов я перешла границы.
