«Именно потому, что ты так себя ведешь, – горько сказала я, – никто в этом городе, даже друзья твоих родителей, не приглашает нас в гости, на концерт или на выходные за город».
Отныне мне стало ясно: на работе Пьетро считали занудой, далеким от активной жизненной позиции своих родных; он был Айрота, но Айрота с изъяном. Я тоже разделяла это мнение, что не шло на пользу нашему браку и интимным отношениям. Когда Деде наконец стала нормально спать, Пьетро вернулся с дивана в супружескую постель, но стоило ему приблизиться ко мне, как меня охватывал ужас: я боялась снова забеременеть и делала все возможное, чтобы он оставил меня в покое.
Я отодвигалась, поворачивалась к нему спиной. Если он настаивал и начинал тереться об меня через ночную рубашку, я легонько била его пяткой по ноге, как бы говоря: «Нет, только не сегодня, я спать хочу». Пьетро недовольно вставал и шел в кабинет работать.
Однажды вечером мы в очередной раз поссорились из-за Клелии – мы ссорились каждый раз, когда наступал день ее зарплаты, – но в данном случае Клелия послужила лишь предлогом.
«Элена, – мрачно сказал Пьетро, – надо нам обсудить наши отношения и сделать какие-то выводы». Я согласилась. Сказала, что восхищаюсь его умом и образованием, что Деде – настоящее чудо, но добавила, что больше детей не хочу; домашнее заточение оказалось невыносимым, а я хочу вернуться к активной жизни – не для того я с детства корпела над книгами, чтобы погрязнуть в обязанностях жены и матери. Мы поспорили: я была резка, он – нет. В конце концов он сдался: смирился с присутствием Клелии, купил презервативы, стал приглашать на ужин друзей, точнее, знакомых – друзей у него не было, – и даже не возражал, что я собираюсь ходить с Деде на собрания и манифестации, хотя на городских улицах все чаще проливалась кровь.
Но вместо того чтобы облегчить мне жизнь, наши новые отношения еще больше ее осложнили. Деде все больше привязывалась к Клелии и, когда я брала ее с собой, капризничала, дергала меня за уши, за волосы, за нос, просилась назад и плакала.
Я убедилась, что с девушкой из Мареммы ей лучше, чем со мной, и во мне опять проснулись старые опасения: я не кормила ее грудью и она промучилась весь первый год жизни, а теперь видит во мне непонятную злую тетку, которая то и дело ее ругает, да еще не пускает к доброй нянечке, хотя с ней можно играть и она умеет рассказывать сказки. Даже когда я наклонялась вытереть ей нос или рот после обеда, она меня отталкивала и жаловалась, что я делаю ей больно.
